На набережной гулял привольный ветер. Ему, в отличии от многих тысяч питерцев, свободно и легко жилось в неласковом гранитном городе. Этот балтийский ветер совсем не похож на родной, ленивый, несущий аромат яблок сорта «анис» ветерок городка, в котором всю свою жизнь провела Евгения.
Она ёжилась от прохлады, идущей от Невы, нынче веселой, энергичной, деловитой по будничному, ультрамариновой от синевы неба, обманчиво красивой, но всё равно – холодной и неласковой. И всё здесь – чужое, холодное, неласковое. И зачем Оля сюда приехала, зачем она осталась в этом краю?
- Евгения, Женя, вы совсем продрогли. К этому климату не сразу привыкнешь. А у нас с вами долгий разговор. Пойдем пообедаем.
Олег Николаевич стоял рядом. Прямой, строгий, так не похожий на себя домашнего, уютного, «тапочно-свитерного», бледный, с гордой посадкой красивой головы… Настоящий офицер, чем-то напоминающий Евгении киношного Ланового из знаменитого фильма. И голос такой же, твёрдый, но в то же время вкрадчивый, ласковый, с изысканными модуляциями дамского угодника.
- Я не хочу обедать.
- Извольте. Хотя бы согреетесь.
Евгения ждала Олега Николаевича сорок пять минут. Сначала она долго слонялась возле громадного, величественного здания академии, где тот преподавал. На Евгению давили своей высокомерной, угрюмой тяжеловесностью мощные колонны, серые, монументальные, ставленые на века. Бронзовая табличка на фасаде, двери, которые могли открыть только физически сильные мужчины (и не удивительно – женщин Евгения за время своего ожидания так и не встретила). И вся эта мощь всем своим видом показывала: здесь царство избранных, а все остальные могут валить в свои «зажопински»!
Да она бы и свалила с преогромным удовольствием! В гробу она видала « Северную Пальмиру»! Но дочка, Олечка, кровиночка… Как Евгения бросит своего ребенка? И еще один человечек, подарок от меланхоличного города – внучка Галинка, маленькое существо, обречённое… на что?
После страшных слов Ирины первым желанием было вернуться в дом, схватить дочь и внучку, и бежать, бежать, бежать от этих ненормальных людей. Но ноги не слушались Женю, они приросли к земле, и единственное, что могла Женя сделать, это, с трудом раздвинув губы, спросить:
- Почему Роза?
- Что? – не поняла вопроса Ирина.
- Почему Роза? Почему, бл… , Роза, внучку назвали в честь ЕГО матери, а мать зовут Галиной!
- Я не знаю… Все считали Розу женой Олега, - Ирина опешила.
Евгения ядовито улыбнулась.
- Информацию нужно тщательно проверять. Я конечно, не в курсах, как там у вас в ваших ведомствах дела делались, «академиев» не кончала. Живём в лесу, молимся колесу. Но, прежде чем нести откровенную чушь про своих соседей, надо хорошенько подумать – стоит ли это делать!
***
Конечно, никуда она не уехала в тот день. Заночевала в хостеле, коих в последнее время достаточно понастроили в пригороде. Ночёвка стоила недорого – последствия всемирной эпидемии вынуждала владельцев цены на ночлег во вполне комфортных условиях. Правда, Женя на это внимания не обратила – лишь бы не слоняться по посёлку, лишь бы оказаться в достаточно комфортном месте, чтобы хорошенько подумать и собраться с силами.
Пугать дочь раньше времени ужасно не хотелось. Но и пускать всю эту историю на самотёк – не хотелось вдвойне. Дождавшись вечера, Евгения набрала номер Олега.
- Олег Николаевич, нам необходимо поговорить.
- Я слушаю вас, - днем, такой барский, такой расслабленный, сейчас голос Олега приобрёл заметные тревожные, приглушённые нотки.
Было видно, что он не хочет, чтобы ЕГО УСЛЫШАЛИ.
Значит – понял. Значит, почувствовал. Значит, ЗНАЛ, о ЧЕМ хочет с ним поговорить Женя.
- Не по телефону. Лично.
- Мне… А где вы?
- Я не уехала. Договоримся о встрече на завтра. В городе. И я, и вы понимаем, что Оля не должна пока ничего знать. И да, я предупреждаю вас, не дай Бог, с ней что-то случится...
Он не дал ей договорить:
- Записывайте адрес, Женя. И будьте уверены, ни Оле, ни Галинке ничего не угрожает, что бы вы там не услышали.
***
Кафе походило на тысячи городских кафешек, маленькое, простое, но чистое, практически стерильное. Пахло молотым кофейным зерном, за стеклом витрин красовались статичные пирожные, за прилавком скучала девица в кепке, посетителей не наблюдалось.
Женя пристально посмотрела в глаза Олегу.
Тот взгляда не отводил. Смотрел на Женю смело, честно, открыто. Или нагло – не разберёшь сразу.
- Вы отказались от обеда, потому в ресторан я вас не повёл. Я так понял, вам сейчас не до изысков. Вы спали сегодня, Женечка?
- Неважно! Первый вопрос. Почему вы скрыли от Ольги шизофрению своего драгоценного сыночки?
Олег выдержал секундную паузу.
- У моего «сыночки» нет никакой шизофрении. Вы в своём уме, Женя? Артём – здоровый человек.
- Покажите справку.
Олег улыбнулся краешком рта.
- Без проблем. Могу сейчас же сделать запрос в нашей поликлинике. Хотя вы прекрасно понимаете, что для человека моего уровня… Нарисуют всё, что хотите. Вам придётся поверить на слово.
- Я не желаю верить на слово. Мне нужно свидетельство! Медицинская карта, например.
- И что? У Артёма имеются водительские права. Их шизофреникам не дают. А моя профессия вас не устраивает? Нас всех проверяют вдоль и поперёк!
- Почему Роза? – Евгения не желала никаких пауз.
Левая бровь Олега приподнялась.
- Вам бы в разведку, дорогая. И как же вам удалось выведать столь «секретную» информацию?
- А давайте без сарказма? Вы и сами неплохо справляетесь. Мы же ничего, ни капельки не знаем о вашей семье! Ни альбомов с фотографиями, ни родственников, никого!
Олег Николаевич сложил кисти рук замочком. Вздохнул.
- Ну ведь предлагал вам поездку на такси. Комфортно и быстро. А главное, без встреч со слегка помешанными соседками. Ну так и знал… Ну ведь чувствовал… Катерина Спиридоновна, царство ей небесное, отмучилась, сердешная. Ирина?
- И та, и другая. А что?
- А то, - Олег Николаевич с досадой поморщился, похлопал по карманам пиджака, - чёрт, нигде теперь нельзя курить! А то, что это у них надо было справку требовать, прежде чем устраивать мне перекрёстные допросы! У обеих! Сразу же! Старушка, естественно, плела про шизофреника Артёма, убившего мать?
Евгения кивнула.
- А Ирина, конечно, рассказала вам про корзинку с лягушками? Прикрытую белым вафельным полотенцем?
- Да.
Олег Николаевич невесело рассмеялся.
- Господи, как они мне надоели, если бы ты, Женя, это знала! Как надоели мне эти две больные на голову… бабы, Господи прости!
- А что? Разве не было корзинки?
Олег взъерошил волосы на своей, аккуратно подстриженной шевелюре.
- Конечно, была. В их воображении. Кстати, в этот раз они вас пощадили. В прошлый раз в корзине лежало десять котят с перерезанными глотками.
Евгению передёрнуло от отвращения.
- А что, был ещё «прошлый раз».
- Конечно был. Когда-то я жениться хотел, прошу прощения за подробности личной жизни. А моя невеста, умная, образованная, встретила однажды вот эту… достопочтимую Екатерину Спиридоновну… И поэтому я остался одиноким вдовцом. Образованная женщина… Извините, если я вас чем-то обидел, Женя.
Евгения чувствовала себя последней идиоткой. Ей стало неловко за свои истеричные предположения и страхи.
- И Роза – вымышленный персонаж?
Олег был спокоен, терпелив, собран и доброжелателен. Жене казалось, что она – неразумное дитя, которого мудрый родитель учит жизненным истинам. И мудр этот родитель потому, что объясняет жизненные догмы, не раздражаясь на непонятливость обучаемого.
- Нет, не вымышленный. Роза была нашим ангелом хранителем, добрым духом нашего дома. Молодыми мы с Галиной справлялись сами, все эти мытарства по гарнизонам, скука, вечная муштра и, соответственно, пьянство от скуки… Выдержали, не опошлились, не спились. Галя, девочка из очень интеллигентной, обеспеченной семьи, москвичка, влюбилась в меня, зелёного летёху, не послушалась умных родителей, расписалась со мной тайком и пошла следом, как декабристка.
Какое же ждало её разочарование… В жизни военных нет никакой романтики. Унылый пейзаж, невеселые будни. Трагедии. Фарсы. Солдатики с отчаянием в глазах. Насилие. Офицеры, потерявшие веру в своё предназначение, и потому ставшие жестокими, как звери, или равнодушными, как камень. Измены. Рутина. Откровенный идиотизм. Время было противное, распад страны, наши идеалы рухнули. Все рухнуло. И, представьте себе, юная девочка попадает в эту клоаку.
И ведь не сломалась. И мне не дала сломаться. Буквально нависала над душой, заставляла учиться, заставляла любить своё дело, понимать смысл службы, смысл рутины и муштры. Вокруг хаос и нищета, а она храбрилась:
- Ну и что? Хаос. Нищета. Вам ли ныть, мужчины? Вы на своих женщин посмотрите! Они среди хаоса и нищеты умудряются украсить ваши жилища, накормить вас горячей едой, растить ваших детей. Они не ищут истин на дне бутылки, они карабкаются, как могут, как умеют, ими гордиться надо. А вы? А если война? Поднимем лапки и сдадим все с потрохами?
Она так хотела малыша. Всей душой, всем сердцем. Своего ли, чужого ли сделать своим… Долго не получалось. Я, идиот, долго сопротивлялся – не желал никого усыновлять. Мужской эгоизм. Но смирился, когда Галинке поставили неутешительный диагноз – бесплодие. Да, бывают чудеса, и все такое. Галя верила в чудеса, но верила особенно: предпочитала действовать, а не сидеть, сложа руки, и ждать, когда же это распрекрасное чудо придет.
И мы усыновили Артёма. Малюсенького такого, тощенького заморыша, никому не нужного, с целым спектром болезней. Его выхаживать пришлось несколько лет! И ведь выходили! Хороший парень получился! Умница! Женился, ребенок есть! А ведь никто не верил, все смеялись, мол, Галя – дурочка, мол, Гале делать нечего!
Олег замолчал, машинально потер горло. Заказал воды. Евгения тоже молчала. Юная работница кофейни принесла бутылку и извиняющимся тоном сообщила, что вода у них ужасно дорогая, но она может налить из кулера хоть пять литров.
- Нет, милая, тебе попадёт, вон, камеры кругом, - сказал Олег и открутил пробку.
Предложил Жене, та отказалась. Выпил и продолжил свой рассказ.
- А потом Галя заболела. Как у вас, у русских женщин водится – все людям и ничего себе. С Артёмкой возилась из-за любого чиха, а себя проворонила. Ну, болит, а кого не болит? Некогда по врачам шастать – пройдёт. И я, дурак, нет, чтобы настоять, в охапку ее и к врачу… Спохватились на терминальной стадии. Когда – всё.
Я, - Олег щелкнул пальцем по пластиковому горлышку бутылки, - быстрее своё горе заливать. Это такая народная русская мужицкая привычка – чуть что, сразу – топить своё горе в вине. А Галя тогда мне строго приказала заботиться о Тёме. Быть отцом, а не дяденькой в погонах. А у Тёмки самый противный возраст, нигилизм, всеотрицание и прочее, и прочее.
И Роза появилась в самый нужный для нашей семьи момент. Галинка говорила, что ей, как тяжелобольной, «выписали» эту Розу социальные службы. Ну… Выписали и выписали. Простенькая, незатейливая, неболтливая. Но, знаете, Женя, такая аккуратистка, такая чистюля. Всё у ней в руках горело. Бельё выглажено, о стрелки моих брюк порезаться можно, Галинка на крахмальных простынях, причёсанная, даже подкрашенная лежит. Все сияет, всё со вкусом устроено, уютно, по-женски…
Ну, никаких к ней нареканий. Будто Галенька здорова, и всё у нас хорошо. Я к ней привык. Да что там говорить, Тёма, наш буйный подростковый борец, к ней привык. Любил сидеть на кухне, когда Роза готовила, и болтать о всякой ерунде. Она простая, простая, а ответит на любой вопрос, да с таким разумением, житейской мудростью, спокойствием, что диву даёшься, в свое время мы с Галенькой ответы на свои вопросы в умных книгах искали… Не находили. А она с ходу, на гора, решение задачи любой сложности выдаёт.
Один раз стукнулся я к ней на кухню, от отчаяния стукнулся, от безнадёги:
- Роза, как быть? Галя уходит от меня, от Тёмы уходит. У неё руки прозрачные… Как нам жить без неё. Она храбрится, даже улыбается… Но ведь умирает!
Роза, помню, пельмени делала: руки в муке, стаканчиком вырезает в тесте кружочки. Аккуратненькие кружочки. Вырезает, вырезает…
- Олег Николаевич, мойте руки, надевайте фартук и садитесь рядом. Будем с вами пельмени лепить.
Я оторопел, конечно. Но – сел. И вот она даёт мне кружочек, кладет на него ложку фарша и показывает, как сделать пельмень. Я своими граблями леплю первый пельмень – отвернувшись, не наглядеться. Леплю второй. Урод уродом. Третий, четвёртый – всю партию можно на выставку уродов отправлять. Продуктов жалко, психую, хочу бросить. Роза строго на меня взглянула – лепи, мол, и не возникай.
И смотрю, получается. Тринадцатый пельмень уже симпатичный, а пятнадцатый – эталонный! Ну, пошло дело. К вечеру мы вместе к Галинке заходим. Лежит наша душенька, бледная, тихая.
- Галенька, ты посмотри, какую красоту ваш супруг для вас сотворил, - говорит Роза.
Галя на тарелку смотрит, а там три эталонных, самых лучших пельменя.
- Твои, Олежа?
- Мои, - хвастаюсь.
- Твои я съем с удовольствием. Мужская стряпня самая вкусная!
И съела! Три здоровенных пельменя. До крошечки! И не вырвало её даже.
Я ей лично чай заварил под наблюдением Розы. И чай из моих рук жена выпила. Потом мы долго с ней разговаривали, вспоминали юность, Артёмку мелкого, всякую всячину. И глаза у моей Галинки блестят, и сама она… такая… хорошая…
- Вот теперь мне не страшно. Вот теперь я поживу! Вот теперь я вижу, как ты меня любишь, Олежа, как Артёма любишь. Мне так приятно, так легко сегодня!
Роза ничего такого не сделала. Мы просто лепили пельмени. Но до меня дошло: не сдаваться. Никогда. Радоваться самому и радовать близких. От души. Для души. Всегда.
Те дни были счастливыми. Очень. Артём был дома, возле матери. Роза была. И я был. Мы не включали телевизор. Я читал вслух хорошие книги: Зощенко, Шукшина, Астафьева… Мы смеялись, думали, плакали светлыми слезами…
Те дни были последними днями Галиной жизни.
Продолжение следует
Анна Лебедева