Лето восемьдесят девятого выдалось в наших краях — поселке городского типа с романтичным названием Нижние Коряги — знойным, тягучим и богатым на всякого рода проходимцев. Особенно страдал огород моей бабушки, Серафимы Ильиничны. Это был не просто участок земли, огороженный покосившимся штакетником, а настоящий храм плодородия, где каждый помидор чувствовал себя персоной грата, а огурцы хрустели так вызывающе, что слюноотделение начиналось еще у калитки.
В августе на бабушкины угодья повадилась ходить местная шпана. Приходили они, как тати в ночи, нагло и бесцеремонно. Таскали упругие, пупырчатые огурчики, безжалостно обрывали буреющие томаты, а что не могли унести — топтали своими кирзовыми «гавнодавами». Смотреть на утреннюю разруху было больно. А еще жальче было бабулю.
Серафима Ильинична, женщина старой закалки и нордического характера, пыталась бороться с супостатами дедовскими методами. С наступлением сумерек она облачалась в тулуп, видавший еще хрущевскую оттепель (хотя на дворе стоял душный август), брала в руки черенок от лопаты и выходила в дозор. Но молодость, как известно, берет не умом, так измором. Воришки были хитры, как степные лисицы. Они выжидали в кустах сирени, пока бабушка, сморенная усталостью и духотой, не уходила под утро кемарить на веранду. И тогда начинался БЕСПРЕДЕЛ.
Ситуация требовала вмешательства высших сил или хотя бы технического прогресса. И такая сила прибыла в пятницу вечером на дребезжащем «Москвиче». Это был мой папа, Аркадий.
Нужно сразу оговориться: папа мой не был ни бухгалтером, ни скучным клерком. Аркадий работал главным пиротехником и инженером-постановщиком спецэффектов на киностудии. Человек он был творческий, мыслил масштабно и взрывоопасно. В его руках обычная петарда превращалась в миниатюрный ядерный гриб, а дымовая шашка могла скрыть от глаз людских небольшой микрорайон.
Увидев утром истоптанные грядки и бабушку, пьющую валерьянку из мензурки, папа нахмурился. Его густые брови сошлись на переносице, образуя грозовую тучу.
— Так дело не пойдет, — отрезал он, осматривая место преступления. — Двадцатый век на дворе, кибернетика, космос, а мы тут в тулупах по росе шастаем. Это фиаско, граждане.
В глазах у него зажегся огонек, который обычно предвещал что-то грандиозное и, возможно, слегка травмоопасное для окружающих. Но папа был гуманистом. Он сразу заявил:
— Травмировать будем только психику. Физически никто не пострадает, но штаны стирать придется долго.
Весь день отец просидел в старом сарае, который дед Кузьма гордо именовал «Мастерской». Оттуда доносились звуки, от которых соседские коты с опаской прижимали уши: визг ножовки, скрежет металла, мелодичное звяканье проводов и отборные технические термины, заменчющие обывательскую ругань. Мы с сестрами, Ленкой и Танькой, крутились рядом, подавая то пассатижи, то моток изоленты.
К вечеру система стратегической обороны «Огурец-1» была готова.
Папа смастерил три хитроумные ловушки. Это были не банальные капканы, нет. Это были шедевры инженерной мысли: листы мягкого, пружинящего железа, аккуратно присыпанные песком и замаскированные сухой травой. Принцип действия был прост, как мычание: наступаешь на лист — контакты замыкаются.
Провода от ловушек, тонкие и незаметные, змеились сквозь густые заросли морковной ботвы и прятались в тени капустных листьев, уходя прямиком в дом, в спальню к деду Кузьме и в папину комнату.
Дед Кузьма — отдельная песня. В прошлом он был настройщиком церковных органов и колоколов, поэтому слышал избирательно. Шелест купюры в кармане слышал за версту, а вот просьбу вынести мусор мог игнорировать годами. Но папа учел этот нюанс. Над кроватью деда, прямо у самого уха, был смонтирован старый, но звонкий велосипедный звонок. Такой, от которого мертвый проснется и попросит добавки.
— Это будет сигнальная ракета, — пояснил папа, привинчивая конструкцию к стене. — Дед у нас — оператор первого звена.
Но главное оружие возмездия располагалось не в спальне. Рядом с кроватью отца был установлен массивный промышленный тумблер, напоминающий рубильник пусковой шахты. Этот тумблер отвечал за «Шоу».
На крыше дома, за печной трубой, папа закрепил прожектор. Это была не какая-то там лампочка Ильича. Это был списанный студийный монстр, зенитный прожектор, который отец ласково называл «Гелиос». Две тысячи ватт чистой ярости фотонов. Когда отец проверял его днем, на секунду показалось, что солнце смущенно потускнело.
В пару к прожектору шла звуковая установка — корабельная сирена, которую папа выменял у знакомого реквизитора на бутылку коньяка и набор чешских фломастеров. Эта сирена могла перекричать реактивный самолет на взлете.
— Главное — синхронность, — наставлял нас папа за ужином, намазывая масло на батон. — Эффект неожиданности плюс сенсорная перегрузка. Клиент даже понять не успеет, что произошло, а рефлексы уже сработают. Условный рефлекс: украл — получил инфаркт миокарда. ШУТКА. Просто легкий испуг.
Бабушка Серафима крестилась на икону в углу, но в глазах ее прыгали бесята. Ей тоже хотелось справедливости.
Ночь опустилась на Нижние Коряги бархатным покрывалом. Деревня затихла. Лишь сверчки настраивали свои скрипки, да где-то далеко брехала собака. Мы не спали. Мы сидели в засаде, как партизаны перед подрывом вражеского эшелона. Папа время от времени поглядывал на свои командирские часы. Дед Кузьма, вопреки инструкции, уснул, и его могучий храп слегка заглушал звуки природы.
Час ночи. Тишина.
Два часа. Все спокойно.
Половина третьего.
— Идут, — шепотом выдохнул папа, который дежурил у окна с биноклем. — Трое. Нет, четверо. Двое барышень и два кавалера. Интеллигенция, чтоб их… Полезли через забор у малины.
Сердце у меня колотилось где-то в горле. Я прижался носом к стеклу, пытаясь рассмотреть силуэты во тьме. Тени крались вдоль грядок, хищно пригибаясь к земле. Они чувствовали себя хозяевами жизни. Они предвкушали вкус чужих помидоров.
Вдруг в спальне деда раздалась трель. ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ! Велосипедный звонок сработал безукоризненно.
Дед Кузьма подпрыгнул на пружинном матрасе так высоко, что едва не пробил головой потолок. Спросонья он ничего не понял, но боевая выучка сработала.
— В ружье! — гаркнул он на весь дом.
В ту же секунду папа, с хладнокровием хирурга, щелкнул тумблером.
И мир раскололся.
Если вы никогда не видели, как мгновенно наступает полдень посреди глухой ночи, вы много потеряли. Прожектор «Гелиос» ударил столбом ослепительно белого света, прорезая тьму, как нож масло. Луч выхватил из темноты четыре фигуры, застывшие в нелепых позах посреди морковной грядки. Они были настолько ярко освещены, что можно было разглядеть рисунок на их футболках и ужас, исказивший лица.
Одновременно с этим включилась сирена.
УУУУУУУУУУУ-ААААААААА-УУУУУУУУ!!!
Звук был такой плотный, что его, казалось, можно было потрогать руками. Он вибрировал в груди, в оконных стеклах, в зубах. Это был вой пикирующего бомбардировщика, смешанный с воплем раненого годзиллы.
Эффект превзошел все ожидания.
Воришки, ослепленные и оглушенные, на секунду превратились в соляные столбы. Они, вероятно, решили, что началась Третья мировая, или что НЛО решило похитить именно их для опытов по скрещиванию человека с кабачком.
Потом включились инстинкты.
Одна из девиц, издав визг, который потонул в вое сирены, не разбирая дороги, рванула прямо через кусты крыжовника. Ей было плевать на колючки. Страх придал ей скорость олимпийского спринтера.
Один из парней, самый здоровый, просто упал, закрыл голову руками и попытался слиться с ландшафтом. Он по-пластунски, удивительно резво, пополз к забору, сметая на своем пути лук и укроп. Его друг пытался бежать, но ноги заплетались, он делал какие-то немыслимые па с элементами брейк-данса.
— БЕГИТЕ, ГЛУПЦЫ! — заорал дед Кузьма, распахнув окно. В своей полосатой пижаме и ночном колпаке он выглядел как безумный дирижер этого светопреставления.
Вся округа, естественно, проснулась. В соседних домах загорался свет. Собаки сошли с ума и лаяли так, будто настал конец света.
Световая феерия длилась секунд тридцать. Потом папа смилостивился и вырубил рубильник. Тишина, наступившая после, звенела в ушах сильнее сирены. В темноте слышался только треск ломаемых веток, топот ног и тяжелое дыхание удаляющихся «спортсменов». Кто-то с размаху перемахнул через забор, судя по звуку, оставив на штакетнике часть гардероба.
— Ушли, — удовлетворенно констатировал папа, потирая руки. — Чистая работа. Психологическая атака прошла успешно.
Мы высыпали во двор, вооружившись фонариками. Бабушка Серафима шла впереди, сияя, как начищенный самовар. ЗЛОСТЬ на расхитителей сменилась у нее торжеством победителя.
На грядках царил хаос, но это был хаос победы. Среди помятой ботвы мы нашли трофеи: один сланец (размер 43, стоптанный), пачку сигарет «Космос» и модную бейсболку с надписью «USA».
— Смотри-ка, — хмыкнул дед Кузьма, поднимая сланец двумя пальцами, как ядовитую змею. — Золушка башмачок потеряла. Видать, принц сильно напугал.
Ни огурцов, ни помидоров воришки унести не успели. Брошенные на месте преступления пакеты сиротливо валялись в междурядьях.
На следующее утро деревня гудела, как растревоженный улей. Версии произошедшего разнились от высадки американского десанта до испытания секретного тектонического оружия. Самой популярной была версия бабы Нюры с конца улицы: она божилась, что видела, как огненная колесница спустилась с небес и забрала грешников прямо с огорода Ильиничны.
С тех пор к бабушке в огород не лазил никто. НИКОГДА. Даже местные коты обходили наш участок по широкой дуге, видимо, чувствуя остаточную ауру ужаса.
Ловушки папа разобрал, а вот прожектор оставил — на всякий случай. Но включать его больше не приходилось. Легенда о «Людях в черном» из дома Серафимы жила еще долго.
Мы с сестрами иногда гадали, как сложилась судьба ночных визитеров. Стали ли они заикаться? Развили ли фобию к яркому свету? Может, кто-то из них после той ночи бросил дурную компанию, взялся за ум и стал, например, электриком? Или пошел в монастырь, замаливать грехи овощного воровства?
А дед Кузьма… Дед нашел этой истории свое применение. Найденный сланец он не выбросил. Он прибил его гвоздем к калитке с внутренней стороны. И каждый раз, проходя мимо, хитро улыбался в свои прокуренные усы.
— Чего лыбишься, старый? — ворчала бабушка, но беззлобно.
— Это, Серафима, памятник, — важно отвечал дед, поправляя кепку. — Памятник человеческой глупости и скорости. Ты видела, как он через забор сиганул? Чистый олень! Я бы его в сборную по легкой атлетике записал, честное слово.
Никаких трупов, конечно, не было. Дед просто любил напустить туману перед соседями. Когда его спрашивали, куда делись воры, он делал страшные глаза и шепотом говорил: «Удобрение, мил человек, нынче дорогое…». Соседи бледнели, крестились и бочком уходили прочь, а дед потом неделю ходил довольный, как кот, объевшийся сметаны.
Так и жили. А помидоры, кстати, в тот год удались на славу. Сладкие, мясистые. Только вот ели мы их с каким-то особым чувством. С привкусом победы.
*
История эта стала семейным преданием. Каждый раз, когда мы собираемся за большим столом, кто-нибудь обязательно вспоминает ту ночь.
— А помнишь, как тот длинный в кустах запутался? — смеется Ленка.
— А как сирена взвыла, я думала, у меня перепонки лопнут! — подхватывает Танька.
Папа, уже поседевший, но все такой же энергичный мастер спецэффектов, обычно скромно машет рукой:
— Техника — сила. Но главное — правильный психологический расчет.
На самом деле, та ночь научила нас не просто защищать свое имущество. Она показала, что даже со злом (пусть и мелким, огородным) можно бороться весело, с огоньком и выдумкой. Без мордобоя и милиции.
Мама моя, человек тонкой душевной организации, архитектор мостов по профессии, тогда сказала фразу, которая мне запомнилась:
— Знаете, а ведь мы сделали доброе дело. Может, эти дурни теперь поймут, что легкой наживы не бывает. Может, мы их от тюрьмы спасли в будущем. Напугали — значит, научили.
И я с ней согласен. Метод шоковой терапии сработал безотказно.
Однажды, лет через пять после тех событий, я встретил на станции парня. Лицо его показалось мне смутно знакомым. Он продавал, представьте себе, саженцы яблонь. Мы разговорились.
— Хорошие саженцы, бери, не пожалеешь, — уговаривал он. — Сам прививал.
— А ты местный? — спросил я.
— Да так, из соседнего поселка, — он вдруг замялся, поглядел на меня внимательнее и как-то странно дернул щекой. — Слушай, а ты не с улицы Ленина случайно? Где дом с флюгером?
— Оттуда, — кивнул я.
Парень побледнел, потом вдруг усмехнулся, но как-то нервно.
— Знаешь… передавай деду привет. И скажи, что тот сланец — он мне мал был, жал. Так что не жалко.
— Передам, — улыбнулся я.
Он сунул мне в руки саженец антоновки.
— Бери так. В подарок. За науку, так сказать. Отучили вы меня тогда по чужим огородам шастать. Я, когда тот свет увидел, думал — всё, господь бог за мной лично приехал на колеснице. В штаны наложил, врать не буду. Зато теперь вот… Свой сад развел.
Мы пожали друг другу руки. Рука у него была шершавая, рабочая.
Я шел домой и думал, что папа был прав. Гуманизм, помноженный на две тысячи ватт, творит чудеса. И велосипедный звонок тоже вещь не лишняя.
А тумблер тот до сих пор в сарае лежит. Как реликвия. Иногда я захожу, щелкаю им в пустоту и вспоминаю, как белое пламя «Гелиоса» превращало ночь в день, а наглых воришек — в честных садоводов. Хорошее было время. Доброе.
*
Конечно, в этой истории не обошлось без курьезов. Дед Кузьма, который, как выяснилось, не такой уж и глухой, когда дело касается интересных событий, еще долго припоминал отцу тот ночной концерт.
— Аркаша, — говорил он за чаем, хитро щурясь, — А сирену-то надо было на полтона ниже настроить. В ля-бемоль она бы страшнее звучала. Душевнее.
— Учту, батя, — смеялся папа. — В следующий раз непременно ля-бемоль сделаем.
Но следующего раза не было. Слава о «бешеном прожекторе» хранила наш огород надежнее любого алабая. Даже когда урожай был собран и грядки стояли голые, местные обходили наш забор с уважением.
Кстати, прожектор тот потом папа использовал на школьной дискотеке, когда я выпускался. Эффект был схожий: танцевать под таким светом было невозможно, все просто стояли и щурились, зато никто не целовался по темным углам — углов просто не осталось. Завуч была в восторге.
Так вот и получается: любое изобретение зависит от того, в чьих оно руках. В руках моего отца даже оружие судного дня превращалось в инструмент воспитания и источник нескончаемых баек. И это, наверное, самое главное.
А сланец тот на калитке висел еще лет десять, пока совсем не рассохся от дождей и солнца. Но даже ошметки его внушали трепет подрастающему поколению хулиганов. Вот такая вот сила искусства и инженерной мысли.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!