Дарья Десса. Авторские рассказы
Тюленята
Когда за окном встаёт колючий январский мороз, а батареи в домах работают на максимуме, я знаю – сегодня вечером к нам в отделение неотложной помощи повезут «тюленят». Так я про себя называю этих детей.
Дверь смотровой приоткрылась. Вошли они почти бесшумно. Молодой отец с лицом цвета пепла бережно, как хрустальную вазу, нёс ребёнка. Мальчик, лет трёх, не плакал. Он тяжело, с видимым усилием, ловил ртом воздух. Каждый его вдох вырывался со свистом, а выдох обрывался сухим, отрывистым звуком. И тогда раздавался он – тот самый кашель. Грубый, лающий, совсем не человеческий. Так, наверное, кашляет маленький тюлень, оставшийся один на льдине.
– Доктор… мы не знаем, что случилось, – начал отец, и его голос дрогнул, сорвался на шёпот. – Он просто лёг спать. Всё было хорошо. А потом… проснулся и начал задыхаться. Мы ничего не делали, я клянусь!
В его глазах стоял тот самый, чистейший, родительский ужас от собственной беспомощности. Этот взгляд, как в одной песне поётся, узнаю из тысячи. Я мягко улыбнулась, и это была не профессиональная уловка, а искренняя попытка бросить им спасательный круг, дать почву под ногами.
– Спокойно, – сказала ему, и мой голос прозвучал тихо, но очень твёрдо, как ровная поверхность. – Это ложный круп. Со стороны выглядит пугающе, но лечится очень просто. Он не задыхается. У вашего малыша горлышко просто немного отекло. Сейчас мы с этим разберемся.
Я стала объяснять, как обычно, на пальцах, переводя язык медицины на язык родительского сердца.
– Видите ли, вирус, самый обычный, который сейчас везде. Плюс этот жар от батарей. Они высушивают воздух, а заодно и нежную слизистую в носу и горле, делая ее похожей на пергамент. Взрослый человек этого даже не заметит. Но у малыша дыхательные пути – тоненькие, как соломинки. Малейший отёк – и воздуху приходится с силой пробиваться через узкое место. Отсюда и свист. И этот… специфический звук.
Мама мальчика, до этого молча стоявшая в стороне, сделала шаг вперёд. В её руках судорожно сжималась детская пижамка.
– Что же нам делать? Нужны уколы? Реанимация?!
– Ничего подобного, – покачала я головой. – Сейчас мы его быстренько «напоим» прохладным паром. Это лучшее лекарство.
Я подошла к столику и включила небулайзер. Аппарат загудел тихим, умиротворяющим жужжанием – самым спокойным звуком в смотровой. Мы не собирались бежать в реанимацию, а создавали здесь и сейчас оазис покоя.
– Давайте усадим его к вам на колени, вот так. Крепче обнимите. Не бойтесь, – сказала я матери.
Ребёнок, почувствовав привычное тепло, чуть расслабился. Я поднесла к его личику маску небулайзера. Он испуганно отпрянул, замотал головой.
– Смотри, какая интересная штука! – сказала я, ловя его взгляд. – Прямо как у космонавта или у лётчика!
Отец, будто очнувшись, быстро достал телефон.
– Вовка, смотри, кто это? – сказал он, и экран вспыхнул яркими мультяшными красками.
Малыш замер. Его широкие, испуганные глаза метались от цветного экрана к зелёной полупрозрачной маске у его носа. Он сделал первый глубокий вдох… и ещё один. В кабинет вместе с мельчайшими частицами лекарственного тумана стала вползать тишина. Теперь было слышно только ровное бульканье прибора и весёлую музыку из мультфильма.
Я наблюдала, стоя рядом. Напряжение, как вода из надувного матраса, медленно уходило из маленького тельца. Его плечи опустились, кулачки разжались. Свистящее дыхание становилось всё тише, чище, а через пятнадцать минут и вовсе слилось с тишиной. Я выключила аппарат и аккуратно сняла маску. Ребёнок посмотрел на меня усталыми, но уже совершенно ясными глазами.
– Всё, солнышко, – прошептала я ему. – Тюлень уплыл. Прогнали его.
Он слабо улыбнулся, прикрыл глаза и прижался щекой к маминой груди.
– Хочу домой, – сипло, но уже совсем по-детски сказал он. – Спать.
Родители смотрели на меня так, будто я только что остановила время или переместила гору. В их взгляде было облегчение, граничащее с благоговением. Мама плакала, не стесняясь слёз, папа пожимал мне руку, бормоча бесконечные, сбивчивые «спасибо». А я чувствовала не гордость, а глубокую, почти физическую усталость. Не волшебница. Просто знаю, что иногда вся магия заключена в распахнутой настежь форточке.
Проводив их до лифта, я вернулась в ординаторскую. Подошла к окну, с силой откинула ручку и распахнула створку. В душную, пропахшую лекарствами комнату хлынул поток обжигающе морозного воздуха. Я подставила лицо под этот колючий поток и сделала глубокий, очищающий вдох. Это и был мой главный, универсальный рецепт. Тот, что оставляла каждому родителю в качестве памятки, важнее любого рецепта на бумаге:
– Если ночью разбудит вас этот «лай», – говорила я, – самое главное – не кричать и не суетиться. Ваша паника – это лишний спазм для детского горлышка. Спокойно. Возьмите ребёнка на руки, заверните в тёплое одеяло или плед и выйдите на балкон. Или просто откройте настежь окно в спальне. Пусть он подышит этим морозным, свежим воздухом. Холодный влажный воздух – лучшее природное противовоспалительное. Вы лечите не болезнь, вы лечите домашний воздух, которым дышит ваш малыш. И… берегите свои нервы. Помните, что спокойная, уверенная мама – это уже половина лечения.
Я закрыла окно. За толстым стеклом лежала тихая, зимняя, звёздная ночь. Я знала, что до утра телефон в регистратуре может зазвонить снова. И снова буду объяснять про «тюленят», про открытые форточки и про то, что самое страшное на свете очень часто лечится самым простым.
***
Часы над дверью неумолимо отсчитывали последние минуты смены. За окном уже стемнело, фонари зажигали в сумерках робкие жёлтые островки. Я сидела за столом, дописывая последние строки в карточках, стараясь, чтобы почерк не превратился в неразборчивые закорючки. В голове стоял густой, однородный гул, а ноги были ватными и чужими.
Машинально, почти бессознательно, я опустила руку в глубокий карман белого халата. Пальцы нащупали что-то маленькое, мягкое, завёрнутое в тонкую фольгу. Шоколадка.
И меня резко, как порывом ледяного ветра, отбросило назад, в ту самую ночную смену, к четырём часам утра. В отделении неотложной медпомощи. тогда стояла та особая тишина, которая бывает только под утро, когда даже боль словно дремлет. Мы с медсестрой Катей Скворцовой только что закончили с бабушкой из пятой палаты. Гипертонический криз. Всё обошлось – давление сбили, сердце успокоили, она приходила в себя, тихо сидя на койке и поправляя на плечах старенький пуховый платок.
– Ну вот и хорошо, Анна Петровна, – сказала я, убирая тонометр. – Сейчас немного отдохнёте, и можно домой. Таблетки помните, как пить?
Она кивнула, но не ответила. Вместо этого принялась долго и тщательно копошиться в своей объёмной, потёртой сумке. Я внутренне приготовилась. «Сейчас, – подумала я с лёгкой, профессиональной усталостью, – начнёт искать документы, требовать выписку в трёх экземплярах или спрашивать про жалобную книгу. Или, того хуже, начнёт рассказывать про соседку, у которой «тоже так было, но ей другое выписали».
Но бабушка вытащила оттуда не папку и не кошелёк. Она достала вот эту самую плитку шоколада. Помятую, тёплую от долгого лежания где-то на дне, в самых недрах сумки, – явно носила её с собой «на всякий случай» не одну неделю. Протянула мне.
– Возьми, доченька, – прошептала она хриплым, усталым голосом. Её сухая, прохладная ладонь на мгновение сжала мою руку с такой силой, какой я не ожидала от этой хрупкой женщины. – Ты ж тут всю ночь на ногах, поди. Не ела ничего. Спасибо тебе.
Я попыталась отказаться, пробормотать что-то вроде «не надо, ну зачем», но она уже сунула плитку мне прямо в карман халата и накрыла мою руку своей, словно запечатывая дар. В её глазах в эту секунду не было ни жалобы, ни просьбы. Только простая, ясная благодарность. И какая-то древняя, бабушкина забота, которая не спрашивает, нужно ли, а просто отдаёт.
Стул подо мной тихо скрипнул, возвращая меня в опустевший вечерний кабинет. Я смотрела на эту растаявшую и вновь застывшую плитку в моей руке. Фольга была мятая, шоколад потерял форму, но казался сейчас самым драгоценным слитком на свете.
Я врач. У меня в шкафу лежат папки с сертификатами о повышении квалификации, в голове – терабайты медицинских протоколов, стандартов и клинических рекомендаций. Мою работу оценивают по отчётам, показателям и, изредка, денежными премиями. Но эта невзрачная, тёплая шоколадка в эту минуту казалась мне дороже всех наград вместе взятых. Она была тяжёлой, как слиток настоящего золота – человеческого участия.
Потому что мы приходим сюда, в эти стены, пахнущие лекарствами и страхом, не просто раздавать таблетки и ставить капельницы. Мы лечим словом. Тихим, вовремя сказанным «не бойтесь». Взглядом, который говорит: «Я вижу вашу боль и нахожусь рядом». Прикосновением, которое удерживает от падения в пропасть паники.
А нас, в свою очередь, лечат вот этим. Таким простым, немудрёным, настоящим теплом. Плиткой шоколада, прошептанным «спасибо», доверчивым прикосновением детской ладони к руке. Это и есть та самая «нематериальная мотивация», которая не числится ни в одной ведомости, но без которой в этой профессии просто сгоришь, опустошишься, станешь просто функцией в белом халате.
Я бережно завернула шоколадку обратно в фольгу и положила её в карман. Не для того, чтобы съесть. А как талисман. Как напоминание. О той бабушке, о сотнях других «Анн Петровн», и о простой, страшной и прекрасной правде нашей работы: мы имеем дело не с болезнями, а с людьми. И иногда самое важное лекарство не вводится через катетер, а передаётся из рук в руки, завёрнутое в потрёпанную фольгу.
Я потушила свет в кабинете и вышла в пустой коридор. Смена закончилась. Но чувство той ночной благодарности, тёплое, как прикосновение сухой ладони, осталось со мной. Оно грело сильнее, чем чашка самого крепкого кофе, и напоминало, зачем я сюда возвращаюсь снова. Завтра. Послезавтра. Всегда.