Дарья Десса. Авторские рассказы
Литературный удар
В лихие 1990-е, когда гигантские плиты истории сдвигались со скрипом, в Россию из стран ближнего зарубежья возвращались многие русские люди. Они бежали от неустроенности тамошнего быта, отсутствия зарплат, столкновений на национальной и религиозной почве. Словом, устремлялись обратно на землю предков, которая в ту пору встречала большинство из них, конечно, как злая мачеха, но все-равно оставалась родной.
Одним из таких людей был большой умница, доктор филологических наук, автор нескольких монографий по истории русской литературы, профессор Геннадий Григорьевич Катаев. Вместе с ним из одного из государств Средней Азии, где к тому времени полыхала настоящая гражданская война, приехала его тихая, уставшая от переездов жена – кандидат педагогических наук Людмила, работавшая с ним в одном вузе доцентом, и дочь-подросток, девочка красивая и умная.
Чтобы поскорее перебраться в Россию, Катаевы вынуждены за бесценок продать трехкомнатную квартиру в столице республики, не дожидаясь, пока ее отнимут вооруженные люди, которых с каждым днем на улицах становилось все больше. Буквально чудом им удалось довести свои вещи до на стареньком грузовике до железнодорожного состава, погрузить их туда в опломбированный контейнер, а самим сесть на ближайший пассажирский поезд.
Но отправились они не в Москву, а в один из волжских городов, где Катаеву обещали место заведующего кафедрой. Причем руководство вуза, куда он ехал, даже специально создало для него эту должность, которой прежде не было. Ради привлечения такого специалиста пришлось даже подвинуться проректору по научной работе, который совмещал свою должность с заведованием кафедрой, а саму её поделили на две. Получились «История русской литературы» и «История русской литературы ХХ века», причем обе ютились в маленьком помещении площадью около десяти квадратных метров.
Устроившись в местный университет, Геннадий Григорьевич стал преподавать русскую литературу – ту самую, которую он вывез в своем сердце, как последний незыблемый маяк среди всех жизненных штормов. Специализировался он на писателях середины XX столетия, эпохи «оттепели» и «застоя», поскольку обе свои диссертации – и кандидатскую, и докторскую – написал об этом времени. Его мир был миром Паустовского и Твардовского, Трифонова и Астафьева, – миром, где слово еще весило много, а совесть и правда были не пустыми категориями.
Однажды, – это случилось на второй год жизни Катаева в волжском городе, – в конце пасмурного осеннего дня, Геннадия Григорьевича вызвал к себе проректор по научной работе, Петр Семенович, человек в строгом пиджаке, от которого пахло не книгами, а лаком для мебели: он недавно купил себе в шаговой доступности от вуза просторную трехкомнатную квартиру, где теперь шоу большой ремонт. Разговор был коротким и деловым.
– Геннадий Григорьевич, у нас через месяц крупная межвузовская научная конференция «Горизонты современной словесности». Вам нужно подготовить и выступить с пленарным докладом на тему «Постмодернизм в русской литературе конца XX века». Насколько вы понимаете, это сейчас очень актуально. На дворе конец девяностых.
Профессор, поправляя очки, смерил собеседника спокойным взглядом.
– Петр Семенович, вы, наверное, осведомлены, что моя специализация – несколько иной период советской, то есть русской литературы. Тем же направлением, о котором говорите вы, я никогда глубоко не занимался. Это не моя область.
Проректор сделал жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки.
– Пустяки, коллега! Вы же наш ведущий литературовед, доктор наук. У вас есть месяц – ничего, вникнете, успеете. Нужен именно весомый, солидный взгляд. Да и тема очень популярная среди молодежи. И нам нужно, как вы знаете, продвигать наш вуз, чтобы к нам побольше приезжало студентов из СНГ, они же валютой платят. Так что вы уж постарайтесь, пожалуйста.
Такой откровенной, циничной наглости Геннадий Григорьевич не ожидал. Ему, ученому с именем, человеку, для которого наука была служением, а не способом заработать, практически приказывали наскоро сварганить и озвучить нечто, в чем он не был уверен, рискуя угодить в профессиональную и этическую лужу! Да, он, разумеется, читал кое-что из нового. Витиеватые тексты Венедикта Ерофеева, провокационного Егора Радова, шокирующего Владимира Сорокина, сложнейшего Андрея Битова. Но читать для себя и глубоко, системно изучать явление, как того требует серьезная научная конференция, – это, как он хорошо знал, долгий аналитический труд, способный занять многие месяцы
Вернувшись в свой заваленный книгами кабинет, – но то время, пока ВУЗ не приобретет для него квартиру, приходилось обитать в семейном общежитии, – профессор долго смотрел в окно на серый университетский двор. В его душе копилось горькое, едкое чувство протеста против этого циничного фарса, превращения науки в конъюнктурное шоу. И тогда, медленно потирая виски, Геннадий Григорьевич принял решение. Холодное и твердое. «Ну что ж, – подумал он, глядя на стопку принесенных из библиотеки книг с кричащими обложками. – Хотите постмодернизм? Будет вам постмодернизм. Во всей его, так сказать, неадаптированной красоте».
В день научной конференции огромный, помпезный актовый зал университета был забит зрителями. Под высокими потолками собрался весь цвет местной научной интеллигенции: ученые мужи из соседних вузов в мешковатых костюмах, все руководство университета, важные и надутые, а также толпа студентов и аспирантов, пришедших кто за «галочкой», а кто и из любопытства. В первых рядах, отгораживаясь от остальных помощниками, которые близко к ним никого не подпускали на всякий случай, восседали несколько чиновников из областной и городской администраций.
Сначала была длинная, нудная вступительная речь ректора, который, жестикулируя, верещал о небывалых успехах вуза в рейтингах и количестве опубликованных статей. Потом вышли проректоры, и началось ритуальное словоблудие о «новых вызовах», «интеграции в мировое научное пространство» и «инновационных образовательных траекториях». Воздух становился душным.
Наконец, ведущий, с трудом скрывая зевоту, предоставил слово следующему выступающему, торжественно объявив:
– А сейчас с докладом об основных тенденциях и художественных открытиях современной русской литературы выступит доктор филологических наук Катаев!
На сцену из второго ряда поднялся Геннадий Григорьевич. Не спеша разместил перед собой на трибуне соединенные скрепкой листы доклада, поправил микрофон. Он начал спокойно, академично, рассказывая в общих чертах о том, что такое русская литература на рубеже веков, о кризисе метанарративов, об игре с культурными кодами. Зал начал слегка поскрипывать креслами – для большинства это был темный лес, начали скучать. И тогда, закончив теоретическое введение, профессор вдруг едва заметно улыбнулся себе в седые усы, будто разделяя с собой невеселую шутку, и сказал четко, в микрофон:
– А теперь, для иллюстрации своих тезисов, приведу несколько характерных примеров из произведений современных постмодернистов.
Он сделал паузу, достал другую папку, и его голос, ровный и бесстрастный, как у диктора, зачитывающего сводку погоды, заполнил мертвую тишину зала. Он стал читать отрывок из романа Виктора Пелевина «Жизнь насекомых»:
«– Навоз ты, – сказал он, отдышавшись, – а не художник‑концептуалист. Ты просто ничего больше делать не умеешь, кроме как треугольники вырезать и писать «три буквы», вот всякие названия и придумываешь. И на «Вишневом саде» вы тоже треугольник вырезали и «три буквы» написали, а никакой это не спектакль. И вообще, во всем этом постмодернизме ничего нет, кроме трёх букв и треугольников».
В огромной, некогда шумной аудитории воцарилась гробовая, звенящая тишина. Даже приглушенное шушуканье на галерке прекратилось, словно перерезанное ножом. Несколько сотен человек замерли в немой, напряженной статике, уставившись на высокую, чуть сутулую фигуру у микрофона. Молодежь – студенты и аспиранты – слушали, затаив дыхание, с проступающими на лицах улыбками и живым, почти озорным интересом. А вот ряды «ученых мужей» и администраторов представляли собой картину поистине апокалиптическую. Седые и лысые головы застыли в немом ужасе, лица побледнели, кто-то судорожно поправлял галстук, а один пожилой декан даже снял очки и стал нервно протирать их платком, не отрывая шокированного взгляда от Катаева. А все потому, что там, где в этом рассказе используется словосочетание «три буквы», профессор ничтоже сумняшеся применял то самое русское слово.
Но Катаев, казалось, ничего не замечал. Спокойно перелистнув страницу, невозмутимый Геннадий Григорьевич тем же ровным, лекторским тоном, принялся читать следующий отрывок – уже из другого текста. История была о двух опустившихся алкоголиках, которых голод, а не ужас, привел на ночное кладбище. В мертвой тишине зала прозвучало леденящее душу, натуралистичное описание того, как они выкопали свежий труп, а далее следовало описание сцены каннибализма.
Казалось, сам воздух в зале сгустился и потемнел от этой беспощадной прозы. После этого Катаев еще минут пять что-то говорил о деконструкции табу и эстетизации абсурда, но его слова уже тонули в той всепоглощающей, давящей тишине, которую он сам и создал. Закончив доклад стандартной фразой «Благодарю за внимание», он так же спокойно собрал свои бумаги, кивнул оцепеневшему президиуму и вернулся на свое место в втором ряду, будто только что прочел лекцию о фонетических особенностях древнерусского языка.
Конференция продолжилась, но уже с большим, тяжелым скрипом, будто механизм дал серьезную трещину. Выступавшие после Катаева говорили сбивчиво, нервно поглядывая в зал, где царила атмосфера легкого шока и подавленного возбуждения.
Любопытно, но никаких формальных последствий для профессора Катаева не последовало. Ни малейших. Когда уже после конференции, в пустом коридоре, взбешенный Петр Семенович, багровея, налетел на него с шипящим:
– Геннадий Григорьевич, зачем же вы так?! Это же скандал! В присутствии руководства, гостей...
Катаев остановился, медленно повернулся к нему и, глядя поверх очков, абсолютно спокойно произнес:
– Петр Семенович, я выступал с докладом о современной русской литературе. Привел в качестве примеров тексты признанных, публикующихся авторов. Я ничего от себя не придумывал. Литература – она такая, какая есть. Время цензуры и лакировки действительности, кажется, прошло. Или нет?
Проректор что-то пробормотал, но не нашел, что возразить. Профессор же, расправив плечи, пошел по длинному университетскому коридору – туда, где в его кабинете его ждал подлинный, сложный и неконъюнктурный XX век, с его болью, правдой и немеркнущим словом. Он сделал то, что должен был сделать ученый: показал явление без прикрас. А уж принимать его или нет – решать тем, кто слушает.