В нашей квартире на улице Сталеваров пахло канифолью, старыми книгами и, с недавних пор, — надвигающейся катастрофой. Я стояла посреди гостиной, окружённая горой разнокалиберной обуви, листами жести и пучками сухой травы. Моя работа — шумовик в кино, или, если говорить официально, «фоли-артист», — требовала постоянного наличия под рукой самого странного хлама. Сегодня я пыталась озвучить шаги гигантского муравья по гравию, используя мешочек с крахмалом и старый бабушкин ридикюль.
Звонок в дверь прозвучал как приговор.
На пороге стояла наша соседка сверху, Эльвира Павловна, женщина неопределённого возраста и ещё более неопределённых занятий. Она называла себя «биоэнергетическим хореографом» и утверждала, что выравнивает чакры методом бесконтактного танца. Сейчас, однако, её чакры явно плясали не в такт: она уезжала на ретрит в Тибет и держала на руках нечто, напоминающее ожившую, но глубоко несчастную резиновую грелку.
— Девочки, спасайте, — выдохнула она, внося в прихожую запах благовоний и тревоги. — Я на две недели, а Амадей... он ведь такой чувствительный. Ему нужна аура любви.
Существо на её руках, именуемое Амадеем, повернуло голову. Это был сфинкс колоссальных размеров. Его брюхо свисало почти до колен хозяйки, а на морщинистом лбу застыла вся скорбь мира, словно он лично пережил падение Римской империи и дефолт девяносто восьмого года одновременно. В его огромных глазах-фонарях читалось презрение ко всему сущему, и особенно — к моему мешочку с крахмалом.
«ПРЕДАТЕЛЬНИЦА», — казалось, транслировал кот прямо в мозг Эльвире Павловне.
Из кухни вышла моя бабушка, Капитолина Ильинична. В прошлом — геолог-разведчик, прошедшая тайгу, тундру и пару пустынь с одним рюкзаком, она была женщиной монументальной и конкретной. Вытирая руки вафельным полотенцем, она окинула гостя взглядом, которым обычно оценивала качество породы в шурфе.
— Это что за чудо-юдо? — спросил она басом. — Эльвира, ты его в кислоте стирала, что ли?
— Капитолина Ильинична, ну что вы такое говорите! — соседка прижала лысого к груди. — Это донской сфинкс, элитных кровей. У него кожа нежная, как персик.
— Как у курицы ощипанной, — поправила бабушка, но дверь открыла шире. — Заходи, раз пришла. Денег не дам, сразу говорю.
Эльвира Павловна прошла в квартиру, стараясь не наступать на реквизит для озвучки, и начала выгружать из огромной сумки провизию. Я с изумлением наблюдала, как на кухонный стол ложатся продукты, которые мы с бабушкой видели разве что в кулинарных телешоу.
— Значит так, — начала инструктаж соседка, загибая пальцы с безупречным маникюром. — Утром у нас паровое суфле из кролика. В обед — отварная индейка, строго грудка, порезанная кубиками по пять миллиметров. Вечером — телятина, можно сырую, но обязательно ошпарить кипятком три раза. Воду пить только бутилированную, артезианскую.
Кот, спрыгнув с рук, упал на бок посередине кухни и с выражением глубочайшего экзистенциального кризиса уставился на бабушку. Капитолина Ильинична, выжившая в экспедициях на сушёных сухарях и тушёнке «Завтрак туриста», смотрела на меню ссаного кота с нарастающим недоумением.
— Эльвира, ты белены объелась? — уточнила она. — Он у тебя кто? Ветеран Куликовской битвы? Или он людей из горящих изб вытаскивал? Ладно служебные собаки, те хоть пользу приносят... А этот за какие заслуги кроликов жрёт?
Мы все дружно посмотрели на Амадея. Кот медленно моргнул, тяжело вздохнул и всем своим видом показал: «ВАМ НЕ ПОНЯТЬ МОЕЙ ТОНКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ».
Проигнорировав вопрос о боевых заслугах животного, соседка достала из недр сумки маленькую стеклянную баночку.
— А это — самое главное. — Она понизила голос до сакрального шёпота. — Здесь красная икра. Для тонуса. Давать строго по десять икринок в день. Это для витаминизации.
— ДЛЯ ЧЕГО?!! — переспросила бабушка, и её седые брови поползли вверх, к линии роста волос.
— Для витаминизации, — повторила Эльвира и поспешно добавила: — И ещё. Одиночество он не переносит категорически. С ним нужно быть рядом. Всегда. Разговаривать, играть. Только вот сюда, — она указала пальцем на морщинистое темя кота, — руку не кладите. Не любит он панибратства. Гладить только по спинке. Вдоль хребта.
Стоя в проходе, я перебирала связку старых ключей (звук открывания сейфа в триллере) и услышала, как бабушка, провожая соседку, тихо, себе под нос, буркнула:
— Оху...изации, а не витаминизации.
Когда за Эльвирой Павловной закрылась дверь, в квартире повисла тишина, нарушаемая лишь сопением Амадея. Бабушка медленно повернулась к коту. Тот лежал в позе римского патриция на пиру, ожидая, когда рабы начнут подавать яства.
Первое, что сделала Капитолина Ильинична — подошла к лысому и положила свою тяжёлую, натруженную «геологическую» ладонь прямо ему на голову, между огромных ушей. Этот жест был сродни установке флага на покорённой вершине. Он означал смену власти. Жест означал: демократия кончилась, наступает просвещённая монархия. А может, и не совсем просвещённая.
— Ну что, холуй буржуазный, — ласково произнесла бабушка, слегка сжимая пальцы.
Амадей зашипел — звук был похож на сдувающуюся шину «КамАЗа». Но бабуля надавила чуть сильнее, фиксируя доминирование, и кот осёкся.
— Витаминизация, говоришь... — протянула она. — Значит так. Икра конфискуется в фонд голодающих Поволжья, то есть меня и внучки. А ты, морда дворянская, будешь приобщаться к народу. Куриные желудки будешь?
Кот посмотрел на неё как на сумасшедшую. В его взгляде читалось: «НЕТ. ВЫЗОВИТЕ ПОЛИЦИЮ».
— Не хочешь — как хочешь, — резюмировала Капа. — Голод не тётка, а родная мать учения. И давай-ка, вставай. Сказано — нельзя тебе в одиночестве тосковать, будем развлекать, чтобы ты ласты не склеил от скуки.
Бабушка порылась в ящике комода, где у неё хранились «стратегические запасы» — от ниток мулине до образцов бокситов, и извлекла маленькое карманное зеркальце.
— Сейчас, Кира, мы устроим ему фитнес, — подмигнула она мне. — А то разжирел, как боров. На такого и шкуры не напасёшься.
Солнце как раз удачно било в окно гостиной, пробиваясь сквозь листву тополей. Бабушка поймала луч и пустила яркого, слепящего «зайчика» по вытертому ковру.
Амадей сначала не реагировал. Он лежал монументом собственной значимости. Но «зайчик» был назойлив. Он пробежал по кошачьему носу, щекотнул ухо и дерзко замер в сантиметре от лапы. Инстинкты — штука страшная, они древнее, чем привычка жрать отварную индейку. Зрачки кота расширились, превратив глаза в чёрные бездны. Задняя лапа дёрнулась, царапнув паркет.
— Ага, клюнул! — азартно воскликнула бабушка и резко увела луч на стену.
Такой игры Амадей не знал. Вероятно, Эльвира Павловна развивала его духовность мантрами, а не физическими нагрузками. Кот, забыв про статус и радикулит, взмыл в воздух.
Это было зрелище, достойное античных амфитеатров. Лысая тушка, шлёпая пятками и тряся брюхом, металась по комнате. Бабушка гоняла его с профессионализмом снайпера. «Зайчик» скользил по обоям, взлетал к самому потолку, падал на диван, проносился под креслом. Амадей, выпучив глаза, врезался в углы, буксовал на поворотах и совершал головокружительные прыжки, пытаясь поймать неуловимого врага.
Я смотрела на это с профессиональным интересом. Звуки были потрясающие: глухой шлепок тела о ковёр («буф!»), цоканье когтей по ламинату («тык-дык-тык-дык»), тяжёлое дыхание («ххе-ххе») и периодическое шипение. Я даже пожалела, что не включила рекордер — эти звуки идеально подошли бы для сцены погони пришельца за астронавтом.
— Давай, давай, растряси жирок! — подбадривала бабушка. — Это тебе не чакры чистить, тут реакция нужна!
За час беготни кот поймал ровно ни хрена. Но зато он выдохся так, что его розовая кожа стала пунцовой, как после бани. В какой-то момент мне даже стало жалко животное.
— Ба, может хватит? — осторожно спросила я. — У него сейчас инфаркт микарда случится. Вон, язык на плечо.
— Ничего, здоровее будет, — отмахнулась бабушка, но зеркальце опустила. — Движение — жизнь. Это я тебе как геолог говорю. Мы по сорок километров в день наматывали, и никто не жаловался.
Солнце началось клониться к закату. Амадей, шатаясь, добрёл до кухни. Его надменность испарилась вместе с калориями. Он упал возле миски, где лежали размороженные, синюшные куриные желудки, которые он ещё час назад считал личным оскорблением. Понюхал. Тяжело вздохнул. И начал есть. Чавканье стояло такое, что у меня заложило уши. Сожрав всё до последнего кусочка, он невнятно мявкнул что-то вроде «ЛАДНО, ЖИВИТЕ» и тут же уснул прямо на кухонном линолеуме, раскинув лапы.
Бабушка с удовлетворением посмотрела на поверженного аристократа, достала баночку с икрой и начала намазывать бутерброды.
— Садись, Ленка… тьфу ты, Кира, — она вечно путала моё имя с именем своей сестры. — Давай, витаминизируйся. Завтра будем кролика пробовать в винном соусе. Не пропадать же добру.
*
На следующий день к нам заглянул мой брат Пашка. Работа у него была тоже не из тривиальных — он был стеклодувом, делал неоновые вывески для баров и магазинов. Пашка всегда приносил с собой запах газа, жжёного стекла и какой-то неуловимой свободы. Он был длинный, худой и вечно взлохмаченный, словно сам только что вышел из печи.
— О, привет труженикам тыла! — гаркнул он с порога, таща в руках огромную картонную коробку с хрупкими трубками. — Слышал, у нас тут зоопарк открылся? Гитлер капут?
— Тише ты, стеклотара, — шикнула на него бабушка. — Зверь спит. Умаялся вчера.
Амадей действительно спал, завернувшись в старый бабушкин пуховый платок. С утра он был хмур, зол и явно размышлял о плане мести, но холод в квартире (отоплление еще не дали) вносил коррективы. Сфинксы, как выяснилось, мёрзнут даже при мысли о сквозняке.
Пашка зашёл в комнату, поставил коробку и уставился на кота.
— Ба, это чё? — спросил он с восхищением. — Это кошка или чернобыльский крот?
— Это Амадей, — представила я. — Аристократ в пятом поколении.
Кот приоткрыл один глаз. Увидев нового человека, он решил, что, возможно, это его новый раб, посланный небесами для спасения. Он вылез из платка, потянулся всем своим гармошечным телом и, дрожа крупной дрожью, подошёл к Пашке. Пашка присел на корточки.
— Замёрз, бродяга? — спросил брат, протягивая руку. — Ну ты и страшный, братан. Как моя жизнь после зарплаты.
Кот понюхал руку, пахнущую горелкой, и вдруг, совершенно неожиданно, ткнулся лысой башкой в Пашкину ладонь. Брат опешил, но почесал его за ухом. Амадей заурчал. Звук был похож на работу трансформаторной будки.
— Смотри-ка, — удивилась бабушка. — Признал. Рыбак рыбака, как говорится... Два оболтуса.
Этот день стал переломным. Амадей понял, что бабушка — это суровый закон (ЕШЬ ЧТО ДАЮТ), я — это странные звуки и суета, а Пашка — это тепло. Брат разложил на столе свои трубки, подключил трансформатор для проверки, и комната озарилась мягким розовым неоновым светом. Трубки нагрелись. Амадей, не будь дураком, тут же забрался на стол (о да, «НЕЛЬЗЯ», но кто ж ему запретит, когда бабушка на кухне?) и устроился рядом с тёплым стеклом.
— Слышь, Кира, — сказал Пашка, паяя контакты. — Ему бы одёжку какую. Он же дуба даст. Смотри, весь в пупырышках.
— У Эльвиры наверняка есть для него комбинезоны от кутюр, — ответила я, записывая звук шкворчащего паяльника. — Но она забыла их оставить.
— Ща всё решим, — Пашка порылся в своём рюкзаке и достал старый шерстяной носок, который использовал как чехол для какой-то детали. — Ба, дай ножницы!
Через десять минут Амадей был облачён в импровизированную жилетку из серого шерстяного носка с дырками для передних лап. Вид он имел при этом совершенно бандитский. Если раньше он был похож на инопланетного принца, то теперь напоминал гопника с района, который отжал мобилу и ждёт полицию.
Но коту понравилось. Он перестал дрожать, прошёлся по столу, гордо поводя плечами в обновке, и даже позволил себе поиграть с обрезком провода.
— Ну вот, — довольно сказал Пашка. — Теперь ты нормальный пацан. Кент. Будешь у нас бригадиром.
Вечером случился гастрономический бунт. Бабушка, следуя своему плану «раскулачивания», подала на ужин кролика. Но не коту. Коту досталась каша с мелко нарезанными потрохами. Нам же — восхитительное рагу из кролика в сметанном соусе.
Амадей сидел под столом и орал. Это было не жалобное «мяу», это было требовательное, скрипучее: «ОТДАЙТЕ МОЕГО КРОЛИКА, ВАРВАРЫ!».
— Цыц! — прикрикнула Капитолина Ильинична. — Ешь кашу, она полезная. Там клетчатка.
— МЯЯЯУ! — возразил кот, пытаясь залезть ко мне на колени и заглянуть в тарелку.
— Непедагогично, Капа, — заметил Пашка, уплетая рагу. — Парень видит несправедливость. Классовая ненависть растёт.
— У него морда шире плеч, какая несправедливость? — парировала бабушка. — Он у своей Эльвиры фуа-грой питался, пусть теперь жизнь узнает. А то ишь, морщины у него от скорби. От обжорства у него морщины!
Тем не менее, когда бабушка отвернулась к плите за чайником, я увидела, как Пашка тайком сунул коту под стол смачный кусок кроличьего бедра. Амадей схватил добычу, зарычал как тигр и уволок её под диван. Через минуту оттуда донёсся хруст костей.
— Слышали? — спросила бабушка, не оборачиваясь. — Мышей ловит. Молодец. Просыпается инстинкт охотника.
Мы с Пашкой переглянулись и промолчали.
Прошла неделя. За это время Амадей, он же Лысый, он же Бритва (кличка от Пашки), изменился до неузнаваемости. Во-первых, он начал встречать бабушку у двери. Не потому что любил, а потому что понял: эта женщина — единственный источник еды в этой суровой вселенной. Он тёрся об её ноги в компрессионных чулках и мурчал как трактор «Беларусь».
Во-вторых, он полюбил играть. Мы с Пашкой соорудили ему целую полосу препятствий из коробок и моих реквизитных труб. Он носился по ним в своём носке, сбивая всё на пути, и был абсолютно счастлив.
Однажды ночью я проснулась от странного звука на кухне. Вышла проверить и увидела картину маслом: Капитолина Ильинична сидела в темноте, пила чай и... чесала Амадея за ухом. Прямо там, где было строжайшее «НЕЛЬЗЯ». Кот лежал у неё на коленях кверху пузом, растопырив лапы, и блаженно щурился.
— Ба? — шепнула я. — Ты же говорила — холуй?
Бабушка вздрогнула, но руку не убрала.
— Иди спать, шпионка, — проворчала она беззлобно. — Мёрзнет он. Окна-то сифонят. И вообще... умный он. Всё понимает, только сказать не может. Смотрит так... по-человечески.
Я улыбнулась и ушла, оставив их вдвоём. В ту ночь я поняла, что план бабушки провалился. Или наоборот — сработал идеально. Она не перевоспитала кота, она просто приняла его в стаю.
К концу второй недели запасы элитной еды были уничтожены нами подчистую. Мы с бабушкой и Пашкой съели и индейку, и телятину. Амадей бодро доедал пакет дешёвого сухого корма, который принёс Пашка («для нормальных пацанов»), и выглядел при этом отлично. Морщины на лбу разгладились, глаза горели живым огнём, а мускулатура под кожей налилась силой от постоянных пробежек за солнечным зайчиком.
В день приезда Эльвиры Павловны мы навели марафет. Сняли с кота носок. Протёрли его влажной салфеткой. Насыпали в миску горсть последних, чудом уцелевших гранул премиум-класса.
Звонок. Входит загорелая, просветлённая Эльвира.
— Мой мальчик! — кидается она к Амадею. — Как ты похудел! Как осунулся! Тебя обижали эти злые люди?
Кот посмотрел на хозяйку. Потом на бабушку. Потом на пустую миску. Лениво подошёл к Эльвире, потёрся головой об её ногу и... демонстративно зевнул.
— Что с ним? — ужаснулась соседка. — Он какой-то... дикий.
— Это, милочка, характер, — авторитетно заявила бабушка, вытирая руки о фартук. — Возмужал твой Амадей. Стал мужчиной. Мы тут с ним курс молодого бойца прошли. Витаминизацию, так сказать.
Эльвира подхватила кота на руки. Тот висел уже не как тряпка, а как пружина, готовая разжаться.
— Спасибо вам, конечно... — неуверенно протянула она. — А баночка? Икра? Лечение прошло успешно?
Мы с бабушкой переглянулись.
— Ещё как, — сказала я, вспоминая вкус бутерброда с маслом и красными зёрнышками. — Эффект налицо. Шерсть... то есть кожа — блестит, аппетит зверский. Полная гармония чакр.
— Ну и слава богу, — Эльвира попятилась к двери. — Пойдём, Амадеюшка, домой. Я тебе фуа-гра привезла.
Кот обернулся через её плечо. В его глазах больше не было вселенской скорби еврейского народа. Там читался хитрый, наглый прищур уличного бандита. Казалось, он сейчас подмигнёт и скажет: «Бывай, Капа. За куриные желудки — респект».
— И всё-таки, — сказала бабушка, закрывая дверь на замок и поворачивая щеколду, — хороший он мужик. Хоть и лысый. Пашка обещал завтра свежей рыбы принести. Если эта фифа опять куда-нибудь умотает — пусть приносит, откормим.
Она пошла на кухню, напевая себе под нос какой-то марш геологической партии. А я стояла в прихожей и думала, что доброта бывает разной. Иногда она пахнет дорогими духами и кроликом в вине, а иногда — пыльным ковром, старым носком и куриными желудками. И почему-то второй вариант казался мне честнее.
— Кира! — донеслось с кухни. — Ставь чайник! И доставай зеркало, я там, кажется, паука на потолке видела, надо бы его погонять... в смысле, потренироваться перед следующим визитом!
Я рассмеялась и пошла на звук. Наша семейная «витаминизация» только начиналась.
КОНЕЦ.
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!