Перемирие после той грозовой ночи оказалось не вынужденным, а настоящим, глубоким, как корни старых дубов в нашем новом загородном саду. Мы стали больше говорить. Не о чувствах , о них было страшно, а о жизни. Я узнавала его по кусочкам, как собирают рассыпавшуюся мозаику.
— Ты знаешь, я ведь всегда хотел дом, — признался он как-то вечером, глядя, как Поля гоняется за светлячками с Маркизом . — Не квартирку в бетонной коробке, а дом. Свою землю. Чтобы деревья сажать. Чтобы дети бегали босиком по траве.
— Ты это сейчас придумал или всегда мечтал?
— Всегда, — он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — В зоне, знаешь, о чём мечтается? О траве. О том, что можно лечь на неё и не слышать команды «подъём». О том, что никто не войдёт без стука. О свободе.
— А теперь у тебя есть и дом, и свобода, и дочь.
— И ты, — сказал он тихо, и это слово повисло в вечернем воздухе, наполненном стрекотом цикад. Я промолчала. Но внутри всё дрогнуло.
Он старался. Он очень старался быть хорошим дома. Приезжал из города с пакетами фруктов и смешными подарками, которые выбирал сам — «Полюшка, смотри, я нашёл лягушку, которая квакает, когда на неё нажимаешь!». Он возился с дочерью, строил с ней шалаши из покрывал, учил ловить мяч. И каждый вечер, когда Поля засыпала, он приходил ко мне. Мы сидели на террасе, укутавшись в один плед, и слушали ночь. Его рука лежала на моём плече, тяжёлая и надёжная. Я практически переселилась в его спальню. Мы не обсуждали это — просто так случилось. Как будто всегда должно было так быть.
В начале июля дом наконец ожил , мы переехали за город. Стройка закончилась, приехали специалисты по ландшафту, и двор превратился в райский уголок. Глеб решил устроить новоселье. «Только свои, — предупредил он. — Никаких посторонних».
Свои — это моя мама, Оля и его друг Дмитрий. Тот самый, с которым они когда-то начинали бизнес, делили камеру и кредиты. Дима оказался полной противоположностью Глеба — высокий, подвижный, с вечным смешливым огоньком в глазах и неиссякаемым потоком шуток. Он приехал на своём джипе, забив багажник подарками для Поли и ящиком дорогого ви-на.
Мама, увидев дом, ахнула. Потом, осмотрев кухню, выдала вердикт: «Можно жить. Но кастрюли надо менять, эти неудобные». Глеб рассмеялся — искренне, по-настоящему. Я, кажется, впервые слышала, как он смеётся. Мама умела обезоруживать даже таких мамонтов.
Оля и Дима встретились на пороге. Она — в лёгком сарафане, с распущенными волосами, пахнущая дорогим парфюмом и уверенностью в себе. Он — в простых джинсах и футболке, с лёгкой небритостью и любопытством во взгляде.
— Ольга, — она протянула руку, оценивающе оглядывая его с ног до головы.
— Дмитрий. Для друзей — Дима. Можно просто Димон или Димыч.— он пожал её руку и задержал чуть дольше положенного.
— Друг детства? — приподняла бровь Оля.
— Друг по несчастью, — ухмыльнулся Дима, кивая на Глеба. — С ним только так и дружат.
К вечеру они устроили дискуссию на террасе. О чём спорили — бог весть. О политике, о ресторанах, ее любимой всемирной паутине , о том, кто лучше — кошки или собаки. Я слышала только обрывки: «Да ты ничего не понимаешь в современном искусстве!», «А ты, я смотрю, вообще эксперт по жизни, сидя в своём кресле!». Глеб ловил мой взгляд и закатывал глаза: «Опять двадцать пять». А когда Оля и Дима уехали в город вместе (якобы Диме по пути), мы переглянулись и одновременно прыснули.
— Думаешь? — спросила я.
— Уверен, — кивнул Глеб. — Он на неё смотрит, как кот на сметану. А она… она вроде и шипит, а глазки-то блестят. Как наш Маркиз в марте.
Маркиз уже освоил территорию и везде сопровождал Полину.
Июль стоял жаркий, томный, какой-то даже слишком ласковый. Мы с Полей жили в режиме « бассейн- пруд - солнце-обед-сон-игры». Наш пруд оказался идеальным для купания — чистый, с песчаным дном, с деревянным пирсом, откуда можно было прыгать в воду. Поля научилась плавать с нарукавниками и кругов в виде утки и чувствовала себя русалкой. Я загорала до шоколадного оттенка, читала книжки, иногда работала удалённо — консультировала двух бывших пациентов по скайпу. Глеб мотался между нами и городом, но каждый его приезд был праздником. Он привозил свежие продукты, новости, свою неизменную усталость, которая таяла, стоило Поле броситься ему на шею. И мне ...мы позволяли себе это только без лишних глаз.
Мы планировали отпуск на конец августа. Решили свозить Полю к настоящему морю, прежде чем она пойдёт в сад. Выбрали тихое место в Греции, сняли виллу. Я подумывала об удалённой работе всерьёз — открыть онлайн-консультации, взять несколько часов в неделю. Глеб сказал: «Делай, что хочешь. Только чтобы тебе было хорошо». Простые слова, а внутри разливалось тепло. Он старался не давить на меня .
Июль плавно перетёк в август. Мы наслаждались жизнью, той самой, простой и счастливой, о которой я когда-то мечтала, сидя в своей хрущёвке с Маркизом. Но жизнь имеет привычку нарушать планы. Особенно когда ты начинаешь в них верить.
---
В середине августа Глеб приехал поздно вечером. Я уже уложила Полю и сидела на террасе с книгой, когда услышала шум подъезжающей машины. Он вышел не один , с ним был Серый, начальник охраны. Они о чём-то переговорили у ворот, потом Серый уехал.
Глеб поднялся на террасу. Я сразу поняла , что-то случилось. Он был в той самой своей «боевой» броне: лицо каменное, взгляд острый, как лезвие, движения резкие, сконцентрированные. Последнее время замечала его напряженность, слышала внеурочные звонки. Он усилил охрану.
— Что случилось? — отложила книгу.
— Ника, — он сел рядом, взял мои руки в свои. Его ладони были горячими, чуть влажными. — Слушай меня внимательно. И не перебивай.
Я замерла.
— На меня наехали. Рейдеры. Всё серьёзно. Подставили сеть моих клубов, менты в доле, налоговая пришла с обысками по двум точкам. Я пока отбиваюсь, но… У меня все чисто. Я это точно знаю. Никакой запрещенки, левака. У меня нет приватных кабинетов. Моя публика на девяносто процентов- постоянные клиенты. Проверенные. Мои девчонки...любовь- морковь...только за порогом клубов. Это мои принципы. Коллективы- люди проверенные годами. Я им доверяю.
— Глеб! — вырвалось у меня. — Ты в опасности?
— Я — нет. Я справлюсь, — он сжал мои пальцы. — Но я не могу рисковать вами. Ни тобой, ни Полей. Ты понимаешь?
Я кивнула. В груди разрастался ледяной ком.
— Я подозреваю, кто за этим стоит. Мой… родственничек. Муж сестры. Тот самый, из-за которого я сел. Он через подставные фирмы всё мутит. Хочет добраться до меня. Или разорить. Или… неважно. Мои спецы уже работают . Важно, что вы с Полей должны быть в безопасности.
— Ты хочешь, чтобы мы уехали?
— Да, — выдохнул он. — За границу. У меня там всё готово: документы, дом, охрана, надёжные люди. Место тихое, курортное. Вы будете как на отдыхе, никто вас не тронет. А я здесь разберусь. И приеду.
Он смотрел на меня с такой мольбой в глазах, что спорить было невозможно. Он не просил — он умолял. И это был знак самого огромного доверия, какое он мог оказать. Отправить самое дорогое подальше от опасности, доверить чужим, но проверенным людям.
— Когда? — спросила я.
— Завтра утром. Самолёт в десять. Серый летит с вами, там встретят.
— А ты?
— Я приеду, как только смогу. Обещаю.
Ночь мы не спали. Собирали вещи, успокаивали друг друга, строили планы. Глеб был напряжён до предела, но со мной — нежен, как никогда. На рассвете он разбудил Полю, сам одел её, кормил завтраком, обнимал так, будто прощался навсегда.
— Папа скоро приедет, — говорил он, глядя в её сонные глаза. — Ты слушайся Нику, купайся, ешь фрукты. Гуляй .И жди меня. Хорошо?
— Хорошо, пап. А ты привези мне камушек с моря? Красивый?
— Самый красивый, — пообещал он, и я увидела, как дрогнули его губы.- Мы его вместе найдем , а потом сделаем дырочку и на веревочку...
Прощание было быстрым. Он поцеловал меня у машины, коротко, крепко, и шепнул на ухо: «Береги себя и нашу девочку». Потом захлопнул дверцу, и мы уехали.
---
Перелёт прошёл спокойно. Поля, утомлённая ранним подъёмом, проспала почти весь путь. Я смотрела в иллюминатор на облака и думала о нём. О том, что он там, внизу, один на один со своей войной. А я здесь, с его дочерью, которая стала и для меня дочерью, в самолёте, уносящем нас в другую жизнь.
Нас встретили в аэропорту. Двое крепких парней с открытыми лицами и спокойными глазами. Представились просто: «Макс и Костя. Глеб нас предупредил». Дом оказался небольшим, но очень уютным — белые стены, голубые ставни, терраса, увитая виноградом. Внутри — всё необходимое, даже игрушки для Поли и свежие цветы в вазе. Рядом — море. Оно шумело совсем близко, и этот звук успокаивал.
Первые дни прошли в сладкой эйфории отпуска. Мы купались, строили замки из песка, ели фрукты, которые пахли солнцем и детством. Поля была счастлива, и я старалась быть счастливой вместе с ней. Но внутри поселилась тревога. Глеб обещал звонить. Первый день — молчание. Второй — тишина. Третий, четвёртый… Я писала ему сообщения, но ответа не было. Звонки уходили в пустоту.
— Ника , а где папа? — спросила Поля на пятый день, рисуя мелом на асфальте дворика.
— Папа работает, малыш. У него много дел.
— А когда он приедет?
— Скоро, — ответила я, глядя на море, такое спокойное и равнодушное к моей тревоге. — Обязательно скоро приедет.
Я даже у подруги ничего не могла спросить, для всех мы улетели на отдых. А Глеб...он решит свои дела и присоедениться к нам.
Ночью, когда Поля уснула, я вышла на террасу. Море дышало ровно, луна чертила серебряную дорожку по воде. Я сжимала в руке телефон, молясь всем богам, чтобы он зазвонил. Чтобы я услышала его голос. Чтобы он сказал: «Всё хорошо, я скоро буду».
Тишина. Только шум прибоя и крик ночной птицы. И где-то там, за тысячи километров, мужчина, который стал моим миром, бился на своей войне, оставляя меня здесь — ждать, верить и надеяться.
Я смотрела на звёзды, такие же, как над его недостроенным домом в мае, и шептала в темноту:
— Возвращайся, Глеб. Мы ждём. Мы тебя очень ждем и любим! Ты нам очень нужен!