Июнь ворвался в город внезапно, без предупреждения, словно нахал, открывший дверь ногой , без стука . Ещё вчера май робко кутался в прохладные вечера, а сегодня солнце пекло немилосердно, плавило асфальт и выжигало последние облака с бездонного, выцветшего неба. Воздух дрожал над газонами, и даже птицы, обессилев, замолкали в самый зной.
Но в квартире Глеба Чернова впервые за долгое время царила прохлада. И не только от безупречно работающих кондиционеров.
Наши отношения с Глебом… перешли на другой уровень. Я не знала, как это назвать. Мы не произносили вслух никаких определений, избегали ярлыков, словно боялись спугнуть то хрупкое, что родилось той соловьиной ночью в его недостроенном доме. Но это было. Оно дышало, жило, наполняло пустоты в огромной квартире чем-то тёплым и уютным.
Днём Глеб надевал свою привычную броню. Костюм, безупречная черная рубашка, холодный, деловой взгляд. Он уезжал в свои клубы, решать вопросы, которые мне никогда не понять. «Я буду поздно», — короткое сообщение, и я знала: он уже там, в своём мире, где сила и деньги — главная валюта. Я не спрашивала. Он не рассказывал. Но вечером он возвращался. И начиналось другое.
Дома он был просто папой. Они с Полей строили космические корабли из картонных коробок, и Глеб с уморительной серьёзностью изображал инопланетянина, требуя отвезти его «на планету, где много-много манной каши». Он вспоминал детство , те маленькие светлые пятна . Глеб учил дочь играть в " подручные" игрушки, рассказывая секреты . Он купал её, заливая пол ванной водой и пеной , читал сказки, и я видела, как его большое, грубое тело буквально растворяется в этой крошечной, доверчивой любви. А когда Поля засыпала, он приходил ко мне.
Ночью он был другим. Ночью он снимал не только одежду, но и всю свою тяжёлую, многолетнюю броню. Он был… нежным. Таким, что у меня перехватывало дыхание. Он касался моего лица так, будто я была хрустальной, боялся разбить. Он целовал мои запястья, сгибы локтей, закрытые веки , все мое тело — и в каждом поцелуе мне чудилось то самое, запретное слово, которое мы оба боялись произнести. Я тонула в его руках, в его запахе, в этом странном, почти неправдоподобном счастье. Мой мозг отключался , я не хотела анализа , мыслей .
А утром иногда просыпалась от счастливого визга Поли, которая прыгала на его широкую спину, требуя «папу-лошадку». Глед периодически сам готовил нам завтрак.
- Поспи еще. Я сам.- целовал и уходил в кухню , прикрывая дверь спальни.
Воздух в квартире изменился. Он перестал быть взрывоопасным, насыщенным озоном перед грозой. Стал мягким, почти домашним. Это заметили все. Мама, приезжая в гости, одобрительно кивала: «Ну вот, начинаете жить по-человечески». Оля, забежавшая как-то вечером, подозрительно щурилась, ловила наши с Глебом взгляды, многозначительно молчала, а потом выдала мне в прихожей: «Ника, ты что, втюрилась? И он в тебя ? Я же вижу!». Я отмахнулась, сослалась на то, что мы просто стараемся создать для Поли комфортную среду. Оля хмыкнула, но настаивать не стала. Она ждала. Я сама от себя ждала.
Решение отдать Полю в садик созрело постепенно. Ей нужна была социализация. На детских площадках она уже уверенно командовала сверстниками, прекрасно ладила с детьми , но системное общение, режим, занятия — всё это дал бы только хороший сад. В нашем жилом комплексе был частный садик — настоящее маленькое королевство. Здесь, за высокими заборами с умными домофонами, вообще всё было устроено по принципу «город в городе»: магазины с фермерскими продуктами, химчистка, фитнес-зал, спа-салон, даже ресторан с мишленовской звездой. Удобно. Стерильно. Безопасно.
Я готовила Полю постепенно. Мы ходили на «экскурсии» в садик, пили там чай с печеньем, знакомились с воспитательницей , пухлощекой, улыбчивой Ириной Сергеевной, от которой пахло ванилью и спокойствием , с детьми. Поля сначала держалась за мою юбку, но потом, увлечённая яркими игрушками, играми , отпустила. Я смотрела на неё и чувствовала гордость: моя умница, моя маленькая воительница.
---
В тот день солнце пекло особенно немилосердно. Воздух плавился и стекал по стеклам высоток. Мы с Полей, спасаясь от жары, оккупировали тенистую скамейку в парке жилого комплекса. Поля возилась в песочнице с новыми формочками — крабиками и звёздочками, а я читала книгу, краем глаза следя за ней.
— Вероника? Не может быть! - услышала знакомый голос.
Я подняла голову. Передо мной стоял Андрей. Моё прошлое, такое далёкое и почти забытое, обрело вдруг плоть и кровь. Андрей Ветров, коллега, психолог, с которым мы когда-то работали в центре и даже пару раз ходили в кино. Было это… бог знает когда. До Глеба. До Поли. До другой жизни.
— Андрей? Ты здесь? — я искренне удивилась.
— Живу, — он улыбнулся своей прежней, открытой улыбкой. — В соседнем доме, представляешь? Полгода уже. А ты… тоже здесь?
— Нет, я… работаю, — я кивнула на Полю. — Сопровождаю.
Андрей посмотрел на девочку, потом на меня. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с любопытством.
— Помню, ты всегда хотела работать с особенными детьми. Ты в центре? Или частная практика?
— Частная, — коротко ответила я. Мне вдруг стало неловко под этим добрым, изучающим взглядом. — А ты? Всё в университете?
— Да, доцентура, кандидатская, всё как ты любила — план, карьера, — он усмехнулся. — Скучно, конечно, без тебя. Часто вспоминаю наш центр. Помнишь наши споры о гештальте и когнитивке?
Я помнила. Андрей был хорошим. Надёжным. Правильным. Но почему-то сейчас, говоря с ним, я чувствовала не тепло воспоминаний, а глухое раздражение. Он был из того мира, который я оставила. Из мира, где всё было разложено по полочкам. Где не было места ни ночным клубам, ни бывшим зэкам, ни внезапным, сжигающим дотла поцелуям , страстным ночам.
Мы обменялись номерами. «На всякий случай». «Звони , если что». Стандартный набор фраз. Поля потянула меня за руку, и я с облегчением распрощалась.
Вечером, укладывая Полю, я не придала этой встрече значения. Забыла про нее. Подумаешь, старый знакомый. Город большой, но тесный. Но когда я вышла из детской, Глеб уже был дома. Он стоял у окна в гостиной, заложив руки в карманы брюк , и смотрел на ночной город. В его позе чувствовалось напряжение, как у сжатой пружины.
— Ты сегодня гуляла с Полей ?— сказал он, не оборачиваясь. Голос — ледяной, без интонаций.
— Да, как обычно, — я насторожилась.
— В парке ?
— В парке, — подтвердила я.
Пауза затянулась. Он повернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый, опасный огонь.
— Кто этот мужик?
Я опешила.
— Какой мужик?
— Тот, с которым ты щебетала на скамейке полчаса. Пока Поля в песочнице ковырялась.
Меня захлестнула волна ледяной ярости.
— Ты следишь за мной?
— Охрана доложила, — отрезал он. — Кто он?
— Это Андрей. Мой бывший коллега. Мы случайно встретились. И, между прочим, это не твоё дело.
— Не моё? — он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила. — Ты живёшь в моём доме, гуляешь с моей дочерью, и считаешь, что встречи с бывшими ухажёрами не моё дело?
— Во-первых, он не был моим ухажёром, — процедила я, чувствуя, как дрожит голос. — Во-вторых, я тебе не жена. И даже не девушка. Я няня и свободный человек . Мы ничего друг другу не обещали. И я не потерплю, чтобы за мной следили, понял?
Глеб сжал кулаки. Его дыхание стало тяжёлым, рваным.
— Не жена? Не девушка? — усмехнулся он горько. — А кто ты тогда, Ника? Няня с расширенными обязанностями? Я для тебя кто? Работодатель, с которым ты спишь по ночам?
Слова ударили хлестче пощёчины. У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него и видела не того нежного, трепетного мужчину, который целовал мои запястья, меня всю . Я видела Чернова. Хищника. Собственника. Готового разорвать любого, кто посмеет приблизиться к его территории. И в этом оскале не было ни капли любви. Только инстинкт.
— Знаешь что, Глеб Геннадьевич? — я говорила тихо, и эта тишина была страшнее крика. — Я, кажется, ошиблась. С тобой. Работа у меня здесь. Просто работа . Я увольняюсь. Завтра же найду замену. И ухожу. Хватит с меня!
Я развернулась, чтобы уйти. Меня трясло. Слёзы душили, застилали глаза, но я не позволяла им пролиться. Не при нём.
— Ника, стой! — он схватил меня за запястье. — Не смей!
— Пусти! — я вырвала руку. — Всё! Хватит!
И в этот момент из детской донеслось тонкое, жалобное:
— Никааа… Папа! Вы ссоритесь? — Поля стояла в дверях, теребя край пижамы. Её глаза, большие и испуганные, перебегали с меня на отца. — Вы… вы ругаетесь? Я слышала… вы кричите…
Гнев, ярость, обида — всё схлынуло в одну секунду, оставив после себя выжженную пустыню. Я опустилась на корточки, раскрыв объятия.
— Нет, малыш. Нет, мое солнышко. Мы не ругаемся. Мы просто… разговаривали громко. Всё хорошо.
— Ты уходишь? — Поля смотрела на меня с такой мольбой, что сердце разрывалось. — Ты не уходи! Это из- за меня? Я буду хорошей! Я не буду капризничать! Только не уходи!
Я прижала её к себе, чувствуя, как её маленькое тельце сотрясается от беззвучных рыданий. И в этот момент я ненавидела его. И себя. За то, что не уберегли. За то, что впустили эту бурю в мир, где главной ценностью была тишина и покой этого ребёнка.
Глеб стоял столбом. Его лицо было серым, руки безвольно висели вдоль тела. В его глазах, только что горевших дикой ревностью, теперь плескался ледяной ужас. Он смотрел на свою плачущую дочь и не знал, что делать. Слов не было. Оправданий — тоже.
Я подняла Полю на руки и унесла в спальню. Уложила, гладила по голове, шептала что-то бессмысленное, успокаивающее , целовала . Она долго не отпускала мою руку, боялась, что я исчезну. Наконец, утомлённая слезами, уснула.
Я вышла в коридор. Глеб сидел на банкетке, опустив голову. Увидев меня, поднял взгляд. В нём не было ни гнева, ни упрямства. Только боль и стыд.
— Прости, — сказал он хрипло. — Я… идиот. Просто… этот мужик… я увидел, как ты с ним улыбаешься… и меня переклинило. Я подумал: всё. Сейчас она уйдёт. Выберет нормального. Без прошлого. Умного . Спокойного. Правильного .А я останусь один. С Полей. Без тебя.
— Глеб, — я устало прикрыла глаза. — Я никуда не собиралась уходить. Это был просто разговор. Ты не имеешь права решать, с кем мне общаться. Но и бросать Полю из-за твоих приступов ревности я не буду. Запомни: если я когда-нибудь уйду, то только из-за тебя. Из-за твоего недоверия. Из-за того, что ты не считаешь меня равной. А не из-за кого-то другого.
Он молчал, переваривая. Потом кивнул.
— Я понял. Прости. Ещё раз. И больше так не будет.
— Ты это уже говорил.
— Сегодня последний . Больше точно не повторится, — он криво усмехнулся. — Я лучше вены на руках на себе резать буду, чем опять увижу Полю такой. Она же… она же как сердце моё, только снаружи. И когда она плачет из-за меня… — он сглотнул. — Я ненавижу себя. И ты...твои слезы...Прости.
Я села рядом, на банкетку. Между нами было расстояние в ладонь, но мы оба не решались его сократить. Тишина звенела. За окном уже совсем стемнело. Июньская ночь, короткая и душная, опустилась на город.
— Кто он тебе? — спросил он тихо, глядя в пол. — Правда.
— Коллега. Мы работали вместе. Пару раз ходили в кино. Потом он ушел из центра, я осталась. Всё. Даже не целовались ни разу.
— Почему?
— Потому что не захотела. Не было чувства. А без чувств… зачем?
Он поднял на меня глаза. В них снова загорался тот самый тёплый, почти робкий свет.
— А со мной?
Я долго молчала. Потом ответила честно:
— А с тобой — есть. Но я боюсь, Глеб. Я боюсь, что твоя ревность и недоверие убьют это быстрее, чем любые другие обстоятельства.
Он осторожно, будто прося разрешения, взял мою руку. Переплёл пальцы.
— Я буду работать над собой, — сказал он. — Честно. Я не хочу тебя потерять. И Полю не хочу ранить. Ты главное… не убегай сразу. Дай мне шанс исправиться.
— Один, — сказала я. — Последний.
— Спасибо, — выдохнул он.
Мы сидели в темноте, держась за руки, слушая, как сопит во сне наша девочка , коту что- то снится и он мурчит . За окном, наконец, созрела первая летняя гроза. Громыхнуло, и крупные капли застучали по подоконнику. Воздух стал свежим и чистым, смыв духоту и пыль. Я смотрела на эту стену дождя и думала, что, может быть, и в нашей жизни после каждой грозы наступает обновление. Главное — не разучиться ждать и верить. Даже когда молния сверкает слишком близко.