В ту ночь Тосе снился странный сон. Будто стоит она на высоком берегу реки, а над головой у неё небо, усыпанное крупными, как яблоки, звёздами. И каждая звезда — это чья-то судьба. Одни горят ярко, ровно, другие вспыхивают и гаснут, третьи падают вниз, оставляя за собой серебристый след.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aY4LRhr1Mns3XcGT
— Видишь вон ту? — раздался рядом голос тёти Глаши.
Тося обернулась. Тётка стояла в праздничном платье, какого у неё отродясь не водилось, и указывала узловатым пальцем в самую гущу звёздной россыпи.
— Которая?
— Да вон же, над самой водой. Светит не шибко ярко, зато ровно. Не гаснет. Это Витина звезда, надёжностью от неё веет.
Тося присмотрелась. Звезда и правда горела спокойно, без вспышек. И рядом с ней, совсем близко, загоралась ещё одна — маленькая, едва заметная, но с каждым мгновением становилась всё ярче.
— А это Наденька, — шепнула тётя Глаша. — Ты погляди, как они рядышком-то…
Тося проснулась. За окном только начинало светать, петухи ещё не возвещали о начале нового дня, в доме стояла та особенная предрассветная тишина, когда, казалось, даже слышен стук собственного сердца.
Тося полежала, глядя в потолок, прислушиваясь к себе. Малышка никак не давала о себе знать — ни толчков, ни движений.
«Спишь, доченька моя?» - улыбнулась Тося, положив руку на живот.
Она вспомнила сон о звёздах.
«Это Витина звезда, — мелькнули слова тёти Глаши. — Надёжностью от неё веет».
Тося встала, накинула халат, вышла на кухню. Тётя Глаша уже хлопотала у печи, ставила тесто для пирогов.
— Чего не спится? — спросила она, не оборачиваясь. — Чего-то ты бледная сегодня. Нездоровится или приснилось что?
— Приснилось. Сон какой-то странный, — Тося присела на лавку. — Сон про звёзды был. Вас в том сне я тоже видела.
— Меня? — тётка обернулась, вытирая руки о фартук. — И чего ж я во сне делала?
— Указывали, где чья звезда. Витину показали. И Наденькину.
Тётя Глаша помолчала, потом подошла к столу, тяжело опустилась на лавку напротив.
— А свою не показала?
— Нет, — Тося покачала головой.
Тётка поглядела в окно, на серое, ещё сонное небо, словно ища на нём свою звезду.
— Моя, Тосенька, видать, давно упала, - заговорила она. – Давно. Ещё когда Семён мой пропал. Знаешь, говорят: не ищи без вести пропавших, они живут в тех, кто их помнит. Вот я и живу воспоминаниями. А ты… ты живи по-настоящему. Не как я.
— Тётя Глаша… — Тося потянулась через стол, накрыла тёткину руку своей. — Вы же жалеете? Что замуж не вышли после, что одна всю жизнь?
Тётка долго молчала.
— Не жалею, — сказала наконец. — Потому что любила. По-настоящему. А настоящая любовь — она и через годы светит. Только это, Тоська, не для всех дорога. И не каждому такой путь нужен… Ты не смотри на меня. Ты на свою звезду смотри. На ту, что рядом с тобой.
— Я не знаю, тётя Глаша, — прошептала Тося. — Я так боюсь ошибиться. С Валерой я ошиблась — поверила красивым словам, думала, что вот он – тот единственный. А Витя… он ведь слов красивых не говорит. Как я пойму? Как узнаю, что именно он – моя звезда?
— А ты сердцем слушай, — тётка прижала ладонь к груди Тоси. — Оно не обманет. Оно молчать не умеет, когда правду чует.
— Оно у меня сейчас только о Наденьке и говорит, — Тося улыбнулась. — Про всё остальное - молчит.
— Значит, время не пришло, — кивнула тётя Глаша. — А придёт — услышишь.
День потянулся медленно, тягуче, как засахарившийся мёд. Тося помогала стряпать: месила тесто для пирогов, чистила и тёрла яблоки. Руки делали привычное дело, а мысли — мысли всё время возвращались к одному и тому же: «Приедет — не приедет. Не обиделся ли Витя?»
Она поймала себя на том, что в который раз выглядывает в окно, и рассердилась. Дёрнула занавеску, отошла от окна поближе к печи.
— Мечешься, как маятник, — заметила тётя Глаша. — Сядь уже. Приедет твой Витя, никуда не денется.
— Да не мой он! – воскликнула Тося.
— Ну-ну, — многозначительно протянула тётка и отвернулась, пряча улыбку.
Витя приехал к обеду. Привёз мешок картошки — отборной, картофелинка к картофелинке, — и… букет. Не купленный, не срезанный в палисаднике, а собранный из сухоцветов, которые мать его сушила на зиму для красоты. Бессмертник, пижма, несколько колосков пшеницы — простой, неброский, но оттого особенно трогательный.
— Вот, — протянул он букет, не глядя на Тосю. — Я хотел подарить тебе живые цветы, настоящие. Но где их сейчас в декабре взять?
— Спасибо, Витя, - от души улыбнулась Тося. – Очень красивый букет, необычный.
— Я просто подумал: в доме цветов нет, а зимой без цветов тоскливо. Сухие – тоже ведь цветы, правда?
— Правда, Витя, — Тося взяла букет, вдохнула горьковатый, терпкий запах. — Мне очень нравится. Такой букет мне ещё никто не дарил!
— А тот парень… отец Наденьки… он дарил тебе цветы? – опустив голову, спросил Витя.
— Да, дарил два раза, - вздохнула Тося и замолчала, погрузившись в воспоминания.
Она вдруг явственно, до рези в глазах, увидела тот вечер, 8-е марта. Валера пригласил её в кино. В зрительном зале Тося почти не обращала внимания на то, что происходит на экране, она, не отрываясь смотрела на красавчика Валеру. Парень, напротив, был очень увлечён фильмом и даже не ощущал на себе взгляд Тоси.
Когда они вышли из кинотеатра, Валера вызвался проводить её до студенческого общежития, по пути рассказывал всякие небылицы. Слова у него лились легко и красиво, как песня. Тося слушала и чувствовала, как в груди что-то сладко и тревожно замирает.
— Тоська, ты особенная, — сказал он, останавливаясь у цветочного ларька. — Я таких, как ты, не встречал. С тобой я сам становлюсь лучше. Вот увидишь, я для тебя горы сверну.
— А зачем мне горы? — тихо смеялась Тося, пряча смущение в густых ресницах.
— Затем, чтобы ты знала: я на всё готов. Ты только скажи слово, и я… — он не договорил, взял её за руку, и у неё перехватывало дыхание. – Подожди минуточку!
Валера ринулся к цветочному ларьку и вскоре преподнёс Тосе три гвоздики.
— Валера! – Тося закрыла лицо руками. – Спасибо! Они очень красивые!
Тося тогда окончательно растаяла. Собственно, Валера на это и рассчитывал. Букет он покупал, скрипя сердце, ему было жалко тратить деньги на «какой-то веник».
А второй букет… Второй был в середине мая, когда уже всё случилось. Валера не стал тратить деньги и ограничился охапкой сирени. Белые гроздья тяжело свисали с веток, источая дурманящий, сладкий запах.
— Это тебе, Тось. В знак того, что ты у меня самая-самая… — слегка усмехнулся он, видя, что девушка целиком и полностью принадлежит ему.
Тося уткнулась носом ему в плечо, вдыхая запах сирени, и чувствовала себя безумно счастливой. В голове звенела только одна мысль: «Он любит. Любит!»
Вскоре состоялся отъезд Валеры на БАМ, с обещаниями непременно помнить, писать и любить.
Тося хранила высохший букет сирени долго. Выкинула только тогда, когда, сдав экзамены в институте, уезжала из Москвы в родные края на каникулы. Та сирень снилась ещё долго, и слова его красивые в ушах звенели. Слова-то красивые были, да пустые, как орех без ядра.
— Дарил, Вить, — очнулась она от воспоминаний, чувствуя странную, непривычную лёгкость. — Валера цветы дарил. Только цветы те завяли быстро, как и его любовь. А твой букет вечным будет.
— Конечно, мой букет не завянет, - усмехнулся Витя. – Он и так засушенный.
— Да не засушенный он, - вмешалась тётя Глаша. – Живой твой букет! Живой, каких ещё поискать! Потому что от чистого сердца подарен.
Витя поднял голову, встретился с Тосей взглядом и улыбнулся — светло и открыто, как умел только он. И Тосе вдруг показалось, что в одной его улыбке было больше тепла, чем во всех Валериных словах и обещаниях, вместе взятых.
Тося поставила сухоцветы в глиняный кувшин на подоконнике, отступила на шаг, полюбовалась. Неожиданно выглянуло скупое декабрьское солнышко, пробившись сквозь тучи, скользнуло лучом по колоскам.
— Витя, садись за стол, — спохватилась она. — Мы с тётей Глашей как раз пироги собрались в печь сажать. А пока я могу тебя супчиком накормить, хочешь?
Витя очень бы хотел поесть супа, приготовленного Тосей, но постеснялся.
— Спасибо, я дома пообедал, — соврал он. Витя скинул тулуп, повесил на гвоздь у двери. — Скажите, что нужно сделать: дров наколоть или воды натаскать?
— У-у, дров ты наколол – на две недели хватит. А вот водицы принести бы надо… — сказала тётя Глаша, ставя в печь противень с первой партией пирогов. — А ещё у нас рукомойник закапризничал, не течёт из него водица. Починишь?
— Всё сделаю, — кивнул Витя. Взял два ведра и вышел.
Тося смотрела в окно, как он, широко шагая, идёт по улице. Потом смотрела, как Витя легко несёт два полных ведра, словно они ничего не весили.
— Тоська, не отвлекайся: глянь-ка – как там наши пироги… Успеешь, налюбуешься на своего Витю, - слегка улыбнулась тётка.
— Да не мой он, не мой! – вновь вспыхнула Тося. – А смотрю я на него, потому что удивляюсь, как легко он два ведра с водой несёт.
— А чего тут удивляться? Сила-то у него мужицкая, нам, бабам, не видать такой силушки в руках…
Пироги удались на славу. Капустные — пышные, румяные, с хрустящей корочкой. Яблочные — сочные, посыпанные сахарной пудрой. Ватрушки — круглые, как солнышки, с творожной начинкой, от которой исходил тонкий ванильный дух.
Витя сидел за столом, смотрел на это изобилие и не решался начать.
— Бери, чего ждёшь? — подбодрила тётя Глаша. — Аль не проголодался?
— Проголодался, — признался он. — Но так вкусно пахнет, что даже есть жалко. Красота-то какая.
— Ты ешь, не жалей, — Тося подвинула к нему тарелку. — Мы ещё напечём. И в дорожку тебе пирогов соберём…
Он взял ватрушку, откусил, зажмурился. И Тосе вдруг остро, до боли в сердце, захотелось, чтобы так было всегда. Чтобы он сидел за столом, и ел её стряпню. Чтобы приходил с мороза, румяный, с тающими снежинками на ресницах. Чтобы чинил всё, что ломается, и дарил букеты из сухоцветов.
— Вкусно? – тихо спросила Тося, чтобы заполнить воцарившуюся в кухне тишину.
— Очень, — серьёзно ответил он. — Я такого сроду не ел.
— Ты каждый раз так говоришь, — улыбнулась Тося.
— Потому что каждый раз правда.
Тётя Глаша, доевшая уже третью ватрушку, хмыкнула, отодвинула тарелку.
— Ну, я, пожалуй, пойду прилягу. Что-то утомилась я сегодня, хлопотное это дело – пироги печь. А вы, молодые, сидите, разговаривайте. Витя, ты про рукомойник не забудь, плохо без него на кухне, приходится то и дело Тоську просить, чтобы она из ковшика полила.
Витя вскочил, готовый прямо сейчас чинить рукомойник.
— Ты, добрый м0лодец, поешь сначала, а рукомойник – успеется, - махнула рукой тётка.
Она ушла, и в кухне снова стало тихо. Витя съел ещё три пирога и принялся молча чинить рукомойник. Он бы съел ещё штук пять пирогов, но скромность не позволила.
С работой Витя справился в два счёта.
— Всё, пошла водичка! – улыбнулся он. – Ну, давай теперь посуду мыть.
Он помог Тосе убрать со стола, взял полотенце, чтобы вытирать посуду. Встал рядом — близко, очень близко.
— Тося, — начал он и замолчал.
— Что? — она не оборачивалась, продолжала мыть тарелку, хотя та была уже идеально чистой.
— Нет, я ничего не хотел сказать. Всё, что хотел, я тебе уже раньше сказал, незачем повторяться.
Она обернулась. Он стоял с полотенцем в руках, смотрел на неё, и в глазах его было столько надежды, столько боязни, столько нежности, что у Тоси перехватило дыхание.
— Витя, — выдохнула она. — Ты понимаешь, что я… что у меня ребёнок будет? Не твой! Витя, я не обещаю, что когда-нибудь смогу тебя полюбить. У меня в голове столько всего смешалось, порой мне кажется, что лопнет моя голова от мыслей. Я не знаю, что будет дальше и как мне быть. Я окончательно запуталась, Витя. Ты зачем на себя такой крест берёшь?
— Какой крест? — он шагнул ближе. — Ты не крест, Тося. Ты — жизнь. Ты и есть самое главное, что у меня было и будет. А любовь… любовь у каждого своя. У кого-то — как костёр: раз — и нет. А у меня — как у той свечки, про которую тётя Глаша говорила. Тихо, ровно, долго. И мне другой любви не надо.
Она смотрела на него — на его простое лицо, на руки в занозах, на старый свитер с вытянутым воротом…
— Витя, — сказала она и сама удивилась, каким чужим, охрипшим стал голос. — А ты не боишься, что люди скажут? Что бабу с чужим ребёночком взял, опозорился?
— Пусть говорят, — отрезал он. — Мне люди не указ. Я сам знаю, чего я хочу. А хочу я, чтобы ты всегда была рядом. И Наденька…