Тридцать семь тысяч на карте. Марья Ивановна закрыла банковское приложение, сунула телефон в карман халата и услышала звонок в дверь.
На пороге стоял сын. За его спиной — невестка Ксюша с коробкой из кондитерской.
— Мам, мы тут подумали, — Максим переминался с ноги на ногу. Рука Ксюши лежала на его плече. — Можно зайдём? Торт привезли.
Марья посторонилась. Пока разувались, она смотрела на коробку. Кремовый, наверное. Из «Магнита» у их дома — по ленточке видно. Год назад, когда внука Дениса из роддома выписывали, она тоже стояла с подарком. Конверт. Двадцать тысяч на приданое. Протянула сыну у подъезда, а он забегал глазами, взял и даже в квартиру не позвал.
— Тут у нас режим строгий, — говорила тогда Ксюша из-за приоткрытой двери. — Вы извините, Марья Ивановна, но на выписке будет только моя мама и фотограф. Вы как-нибудь потом.
Потом не наступило. Конверт просто забрали. Сын. У подъезда. Без приглашения в дом.
— Садитесь, раз пришли, — Марья включила чайник.
Ксюша ёрзала на стуле, трогала салфетницу, поправляла волосы. Максим молчал, уставившись в угол кухни. Наконец невестка не выдержала:
— Понимаете, нам сорок семь тысяч каждый месяц за ипотеку. Я в декрете. У Макса зарплата тридцать две. Когда брали — я ещё работала, вдвоём тянули. А сейчас невозможно. За прошлый месяц уже не внесли.
— А до ипотеки что, не считали, как с ребёнком будет? — Марья достала блюдца, резала торт. Нож входил мягко, крем съезжал набок.
— Считали, но думали, справимся, — Максим наконец поднял глаза. — Мам, мы правда в тупике.
Ксюша наклонилась вперёд, локти на стол:
— Ты всё равно лето на даче проводишь. Свежий воздух, грядки. Почему бы не остаться там насовсем? А квартиру сдадим. Ну, вы сдадите — а деньги нам, на ипотеку.
— Зимой? — переспросила Марья.
— Печку протопишь. Дров закажем.
— На даче нет газа, — Марья говорила медленно, будто объясняла очевидное. — Туалет на улице. В декабре минус двадцать бывает.
— Ну так оденешься теплее, — вырвалось у Ксюши. — Ради внука же! Или тебе всё равно на ребёнка?
Марья поставила нож. Посмотрела на сына. Максим разглядывал свои руки.
— Сколько с квартиры выйдет? — спросила она ровным голосом.
— Тысяч тридцать пять, может, сорок, — Максим встрепенулся. — Мам, это было бы прям спасение.
Марья кивнула. Не в знак согласия — просто приняла к сведению. Разлила чай. Ксюша потянулась за чашкой первой.
Вечером Марья включила телевизор. Шоу, где все перебивают друг друга. Звук убавила, просто чтобы не тихо. Налила себе чаю, пила медленно, обжигаясь. Один глоток, второй. Потом выключила и долго сидела в темноте.
Утром позвонила Петровичу — соседу из третьего подъезда. Пенсионер, бывший слесарь, подрабатывал по мелочи.
— Личинку в замке сменить? — удивился он. — С кем поругалась?
— Не твоё дело, Петрович. Сделаешь или нет?
Пришёл через час. Провозился минут сорок, ворча, что механизм старый. Марья отсчитала ему две тысячи. Проводила до двери. Вернулась на диван, покрутила в пальцах новый ключ и убрала в шкатулку на комоде — ту, где лежали свидетельство о рождении Максима и две его молочных зуба в спичечном коробке.
Максим позвонил тем же вечером.
— Мам, подумала?
— Подумала.
— И?
— Нет. Я остаюсь дома.
Тишина. Потом — голос Ксюши, откуда-то из глубины комнаты, на повышенных тонах:
— Что значит «нет»?! Вы ненавидите внука! Это просто... Макс, скажи ей!
— Мам, ты серьёзно? — голос сына стал глуше, как будто он отвернулся от трубки. — Мы семь месяцев уже в долгах.
— Макс, — Марья села на край кровати, прижала телефон к уху. — Год назад ты не пустил меня на порог, когда внука из роддома привезли. Ксюша сказала: «Только для своих». Я была не своя. А теперь квартира моя — тоже для своих.
— Ты всерьёз из-за старых обид будешь... — начала Ксюша, но Марья перебила:
— Обид нет. Я просто не собираюсь зимовать на даче без отопления, чтобы вам кредит закрывать. Не тянете — продавайте квартиру, берите поменьше.
— Ты такая же, как твоя мать! — голос Ксюши сорвался на крик. — Чёрствая и злая! Ноги моей у вас больше не будет!
— Хорошо, — сказала Марья и нажала отбой.
Телефон лежал на покрывале. Экран погас. Марья посидела минуту, потом встала и пошла на кухню — вымыть чашку, оставшуюся с утра.
Через три дня Максим позвонил снова. Без Ксюши — это было слышно по тому, как он говорил: тише, медленнее, подбирая слова.
— Мам, может, всё-таки обсудим?
— Обсуждать нечего, Макс.
Пауза. Потом:
— Ты понимаешь, что внука больше не увидишь?
— Увижу, когда подрастёт, — ответила Марья. — Может, у вас с женой память короткая. У меня — нет.
— Мы ж семья, — Максим говорил совсем тихо. — Семья должна помогать.
— Должна, — согласилась Марья. — Вот когда Дениса из роддома везли, я и помогала. Двадцать тысяч собрала, принесла. Ты их в подъезде забрал, сказал «спасибо» и не позвонил две недели. Я сама набрала — спросила, как малыш. Ты ответил «нормально» и повесил трубку. Вот такая вышла помощь.
Тишина.
— Тебе что, жалко было в квартиру пустить? — тихо спросила Марья. — Постеснялся бы хоть. Деньги-то взяли.
Максим молчал.
— Я не злюсь, сынок, — голос её не дрогнул. — Просто сейчас моя очередь решать, кто свой, а кто нет.
Соседка Зинаида поймала её у подъезда через неделю.
— Марья, а что это твой с женой и коляской приезжали с утра пораньше? У домофона постояли, потоптались и уехали.
— Да так, — Марья поправила сумку на плече. — Решили, видно, проведать.
— Не открыла?
— Не слышала. Пылесосила.
Зинаида хмыкнула, но расспрашивать не стала.
Марья поднялась домой. Поставила сумку у порога, села за кухонный стол и открыла блокнот — тот, в клетку, с загнутым уголком. Записала: «Счётчики — показания до 25-го. Аптека — валериана, бинт». Подумала, покусала колпачок ручки и дописала: «Позвонить Лене».
Подруга Лена уже год звала её в Крым. Две недели, частный сектор, море в десяти минутах. Марья всё откладывала — вдруг внук, вдруг понадоблюсь, вдруг позовут. А выходило, что внук должен был помочь её из собственного дома выселить.
Она закрыла блокнот. Включила чайник. Достала из шкафчика жестяную банку с сушёной мятой — Петрович притащил с дачи прошлым летом, целый пакет, девать некуда было.
Заварила. Пар поднимался над чашкой, пах летом.
— Ничего, Марья, — сказала она вслух. — Перезимуем.
За окном начинался ноябрь.