«В случае расторжения брака по инициативе Стороны-2, Сторона-2 обязуется компенсировать Стороне-1 расходы на организацию свадебного мероприятия в полном объёме». Алина перечитала строчку, и пальцы сами сжали край листа так, что бумага захрустела. Юрист — женщина лет пятидесяти в очках на цепочке — подняла взгляд поверх монитора и подождала.
— Вы понимаете, что здесь написано? — спросила она.
— Я понимаю, — ответила Алина. — Я просто не понимаю, зачем.
А началось всё за три недели до этого кабинета, когда будущая свекровь, Елена Борисовна, за воскресным обедом поставила на стол творожную запеканку — горячую, с коричневой корочкой, запах стоял на всю кухню — и произнесла:
— Серёженька, а вы с Алиной контракт подпишете? Сейчас все разумные люди подписывают. Это не про недоверие, это про порядок.
За столом сидели ещё отец Сергея, тётка и бабушка. Бабушка ела запеканку и не реагировала. Тётка кашлянула. Отец уткнулся в телефон. Сергей пожал плечами и сказал:
— Мам, мы ещё не думали об этом.
— А надо думать, — Елена Борисовна улыбнулась Алине так, как улыбаются продавцы, когда хотят вернуть товар на полку. — Алиночка, вы ведь современная девушка. Контракт — это нормально, правда?
Алине было двадцать девять. Она работала менеджером в строительной компании, зарабатывала сорок пять тысяч, снимала комнату в коммуналке и копила на первый взнос по ипотеке. Копить получалось плохо, потому что жизнь в городе съедала почти всё. Мама — медсестра, недавно вышла на пенсию по выслуге, жила в Калуге. Отца не стало давно.
Сергей был из другой лиги. Не миллионер, конечно, но родители купили ему однушку на этапе котлована, когда он ещё в институте учился. К свадьбе однушку поменяли на двушку — Сергей говорил, что родители доплатили разницу. Машина — подарок отца на тридцатилетие. Сергей работал инженером, получал шестьдесят, но жил так, будто получал сто двадцать, потому что базу закрыли родители.
— Я не против контракта, — ответила тогда Алина. — Если там будет всё по-честному.
— Конечно по-честному, — обрадовалась Елена Борисовна. — У нас юрист семейный есть, Аркадий Львович, он всё составит грамотно. Вам даже вникать не надо, просто подпишете.
«Вникать не надо» — Алина запомнила эту фразу. Она потом много раз к ней возвращалась.
Через неделю Сергей привёз домой распечатку. Шесть листов, скреплённых канцелярской скрепкой. Сказал: мама передала, посмотри, это черновик. Алина села за кухонный стол, отодвинула чашку и начала читать.
Квартира, приобретённая до брака, — собственность Сергея. Логично, спорить не о чем — так Алина тогда подумала. Машина — аналогично. Но дальше начиналось другое.
Всё совместно нажитое в браке делится пополам только при условии, что расторжение произошло «не по вине одного из супругов». А вина определялась как «систематическое нарушение семейных обязательств, подтверждённое свидетельскими показаниями или иными доказательствами». Никакой конкретики — что считать нарушением, кто свидетели, какие доказательства. Чистый резиновый пункт, в который можно вписать что угодно.
На пятой странице — отдельным абзацем: «В случае расторжения брака по инициативе Стороны-2 (это Алина) в течение первых пяти лет, Сторона-2 обязуется компенсировать Стороне-1 расходы на организацию свадебного мероприятия в полном объёме».
У Алины пересохло во рту. Она отложила листы и позвонила подруге Кате.
— Кать, тут написано, что если я подам на развод в первые пять лет — я должна вернуть стоимость свадьбы.
— Всю?
— Всю. Там ресторан, ведущий, фотограф, декор. Его родители за всё заплатили. Тысяч четыреста по итогу.
— То есть ты фактически покупаешь себе право на развод за четыреста тысяч?
— Получается, что так.
Катя помолчала и выдала:
— Алин, это не контракт. Это абонемент с штрафом за досрочное расторжение.
Алина решила не скандалить, а поступить грамотно. Взяла листы и пошла к юристу — не к семейному Аркадию Львовичу, а к своему, которого нашла через знакомых. Юрист, та самая женщина в очках на цепочке, разложила документ на столе, пододвинула настольную лампу и стала читать, время от времени поднимая брови.
— Девушка, вы это собираетесь подписывать?
— Я собираюсь разобраться.
— Тогда разбираемся. Пункт три, параграф два: «нарушение семейных обязательств». Это неюридический термин. В суде его можно трактовать как угодно. По факту, если муж скажет, что вы плохо вели хозяйство или слишком часто ездили к маме — формально это попадает под нарушение.
— Это же абсурд.
— Это не абсурд, это расчёт. Документ составлен так, что при любом разводе виновата будете вы. Неважно, что произойдёт. Он изменил — вы довели. Он ушёл — вы не удержали. Свидетели — его родственники. По сути, единственный сценарий, при котором вы получаете половину совместного, — это если он сам подаст на развод и при этом публично признает свою вину. Вероятность — околонулевая.
Алина сидела и чувствовала, как внутри что-то медленно переворачивается. Не обида. Не злость. Что-то холоднее — как будто чужой человек обвёл её карандашом на бумаге и вписал в клетку размером с один абзац.
— А пункт про возврат свадебных расходов? — спросила она.
— Чистая самодеятельность. В суде его оспорят, но пока оспорите — нервы, деньги, время. И они это знают. Расчёт не на суд, а на страх.
Юрист сняла очки, положила их на стол.
— Я вам вот что скажу, не как юрист, а как женщина. Я такие контракты вижу регулярно. Их не жених составляет. Их составляет кто-то, кто считает, что невеста — это статья расходов.
Алина приехала к Сергею вечером. Положила листы на стол.
— Серёж, я была у юриста. У своего.
Он напрягся. Не потому что испугался — скорее, не ожидал. Поставил кружку на подоконник и повернулся.
— Зачем? Аркадий Львович всё грамотно составил.
— Грамотно — это точно. Только не для меня, а против меня. Ты читал, что там написано?
— Ну, в общих чертах.
— А в частных?
Сергей молчал. Алина поняла: он не читал. Мама передала, он передал дальше. Как посылку.
— Серёж, там написано, что при разводе я виновата в любом случае. Что я должна вернуть стоимость свадьбы, если уйду в первые пять лет. Что свидетелями «нарушений» могут быть твои родственники.
— Ну это же стандартные пункты.
— Кто тебе это сказал? Мама?
Он не ответил. Алина вздохнула.
— Я готова подписать контракт. Нормальный. Где твоё добрачное остаётся твоим, моё — моим, а совместное делится пополам без всяких «вин» и «свидетелей». Стандартный, который действительно подписывают нормальные люди.
— Мне нужно с мамой обсудить.
Вот эта фраза стоила всех шести страниц контракта. Не «я подумаю». Не «давай вместе решим». А — «мне нужно с мамой обсудить». Алина стояла в его кухне и смотрела на человека, за которого собиралась выходить замуж, и впервые отчётливо видела, как между ними — невидимая, но прочная стена, и стена эта не из кирпича, а из маминых решений.
Елена Борисовна позвонила на следующий день. Сама, лично. Голос — ровный, приветливый, как у оператора колл-центра.
— Алиночка, Серёжа передал ваши пожелания. Я, конечно, расстроилась. Мы же хотели как лучше.
— Елена Борисовна, я не отказываюсь от контракта. Я предлагаю нормальный вариант.
— Нормальный — это тот, который составил наш юрист. Аркадий Львович тридцать лет практикует.
— Тридцать лет практикует — и за тридцать лет, наверное, привык составлять документы в пользу того, кто платит. А платили вы.
Пауза. Алина слышала, как свекровь дышит в трубку. Потом Елена Борисовна сказала тем же ровным голосом:
— Алина, я вас прямо спрошу. Вы выходите замуж за моего сына или за его квартиру?
Алина почувствовала, как щёки стали горячими. Но голос удержала.
— Елена Борисовна, квартиру я не трогаю. Она записана на Сергея, пусть так и остаётся. Мне нужны нормальные условия на случай, если через десять лет совместной жизни, в которую я вложу свои деньги, своё время и свои силы, — мне не скажут «уходи с тем, с чем пришла».
— Пусть подпишет контракт — а то заберёт половину и уйдёт, — сказала Елена Борисовна, но уже не Алине. Видимо, в комнате был кто-то ещё. Потом спохватилась: — Алиночка, мы с вами обязательно договоримся. Серёжа вас любит, мы вас любим. Просто нужно всё правильно оформить.
Алина повесила трубку и посмотрела на Катю, которая сидела рядом и слышала разговор на громкой связи.
— «Мы вас любим», — повторила Катя. — Особенно пункт про возврат стоимости свадьбы. Прямо чувствуется любовь.
А потом Алина узнала вещь, которая перевернула всё. Случайно — как обычно бывает с такими вещами.
Она заехала к Сергею забрать зарядку и застала его в душе. На кухонном столе лежал телефон, и на экране светилось уведомление от банка: «Ежемесячный платёж по ипотечному кредиту: 23 000 ₽. Остаток задолженности: 1 712 400 ₽». Алина прочитала и прочитала ещё раз.
Двушка, в которую она должна была переехать после свадьбы, — не выкуплена. Родители доплатили разницу при обмене с однушки, но оформили это как ипотеку на Сергея. Из его шестидесяти после ипотеки оставалось тридцать семь.
Алина сидела и считала. Родители помогли ему с квартирой — это правда. Но не целиком. И контракт, в котором квартира записана как «добрачная собственность Стороны-1», — это не про защиту Сергея. Это про то, чтобы Алина платила за совместную жизнь, помогала тянуть ипотеку как жена, но юридически не имела на жильё никаких прав. Ни сейчас, ни через десять лет.
Сергей вышел из душа, увидел её лицо и всё понял.
— Серёж, у тебя ипотека на квартиру.
Тишина. Долгая. Он стоял в дверях ванной, в полотенце, и молчал.
— Почему ты не сказал?
— Это временно. Родители помогут закрыть.
— Когда?
— Ну, в ближайшее время.
— Серёж. Твоя мама составила контракт, по которому квартира — целиком твоя. А ипотека на ней — тоже целиком твоя? Или после свадьбы мы будем платить вместе, а в случае развода квартира останется тебе?
Он молчал. Потому что ответ был очевиден. Именно так и задумывалось.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала Алина. — Не контракт. Не ипотека. А то, что ты три года говорил мне, что родители «купили квартиру». Не «помогли с первым взносом» — а «купили». И я три года думала, какие у тебя замечательные родители. А они просто грамотно упаковали кредит.
— Алин, ну ты же понимаешь, я не хотел тебя грузить.
— Не хотел грузить — или не хотел, чтобы я знала реальную картину перед подписанием контракта?
Он не нашёл, что ответить. И Алина подумала: а ведь он, может, и сам не понимает. Может, для него это всё и правда «нормально» — мама решает, юрист оформляет, невеста подписывает, все счастливы.
Свадьба была назначена на март. Ресторан забронирован, предоплата внесена — двести тысяч, из которых сто сорок дали родители Сергея, а шестьдесят скинулись молодые пополам. Платье висело в шкафу — недорогое, но Алина два месяца его выбирала. Примеряла одна, вечерами, после работы, перед зеркалом в своей комнате в коммуналке. Соседка Тамара Николаевна один раз заглянула, сказала «красивое» и ушла.
Алина приехала к Сергею в субботу днём. Он открыл дверь в домашних штанах и с бутербродом. Из комнаты доносился футбол.
— Серёж, я возвращаю кольцо.
Он перестал жевать.
— Что?
Алина положила коробочку на тумбочку в прихожей. Коробочка была бархатная, тёмно-синяя. Она помнила, как он доставал из неё кольцо — в ресторане, при свечах, у него тряслись руки, и это было настоящее. Это было по-настоящему.
— Свадьбы не будет. Мои тридцать тысяч за ресторан можешь не возвращать, пусть будет неустойка.
— Алин, подожди. Из-за контракта, что ли? Мама сказала, что готова убрать пункт про свадебные расходы.
— Серёж, дело не в пунктах. Три недели назад я узнала, что твоя мама считает меня охотницей за квартирой. Две недели назад я узнала, что квартира в ипотеке. И всё это время ты молчал, кивал и говорил «мне надо с мамой обсудить». Мне двадцать девять лет, у меня нет квартиры, нет машины и нет богатых родителей. Но у меня есть голова. И эта голова говорит мне, что если сейчас — так, то дальше будет хуже.
— Мама просто хотела защитить семью.
— Серёж, семья — это мы с тобой. А твоя мама защищает свои вложения.
Он стоял с бутербродом в руке и смотрел на коробочку. Алина надела ботинки. Руки не слушались, шнурок затянулся криво, но перевязывать она не стала.
— Подожди. А как же мы? Три года?
— Три года были хорошие. Правда. Ты хороший человек, Серёж. Но ты мамин хороший человек. А мне нужен свой.
Она вышла. В лифте достала телефон и написала маме: «Свадьбы не будет, расскажу потом». Мама перезвонила через двадцать секунд. Алина не взяла — знала, что если услышит мамин голос, то заплачет, а плакать в лифте чужого дома не хотелось. Лифт ехал медленно, на третьем этаже остановился, зашла женщина с коляской, и Алина помогла ей придержать дверь, и улыбнулась, и женщина улыбнулась в ответ — обычная жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось.
На улице набрала Катю.
— Кать, я кольцо вернула.
— Правильно, — без паузы ответила Катя.
— Мне сейчас плохо.
— Приезжай. Я драники жарю.
Через пять дней позвонила Елена Борисовна. Не Сергей — мама. Голос был другой, без колл-центровской вежливости. Жёсткий, сухой.
— Алина, вы разрушили сыну жизнь.
— Елена Борисовна, я вернула кольцо. Не жизнь.
— Он переживает, не ест, не спит. Вы хоть понимаете, что натворили?
— Понимаю. А вы понимаете, что натворил ваш контракт?
— Контракт — это бумажка. А вы из-за бумажки бросили живого человека.
Алина закрыла глаза. Хотелось сказать, что бумажка — это не причина, а рентген. Что контракт просто показал то, что и так было: кто в этой семье принимает решения, кто молчит и где во всей этой конструкции место для неё. Но не стала. Потому что Елена Борисовна всё равно не услышит.
— До свидания, Елена Борисовна.
Повесила трубку. Мама из Калуги прислала сообщение: «Доченька, может, помиритесь? Серёжа хороший мальчик». Алина вздохнула. Хороший. Мальчик. В тридцать один год.
Платье из шкафа она пока не убирала. Не потому что надеялась — просто руки не доходили. Оно висело в чехле, белое, с маленькими пуговицами на спине, которые Катя обещала застёгивать в день свадьбы.
Когда-нибудь Алина его продаст или отдаст, или отнесёт в комиссионку. Но не сегодня.
Сегодня у неё были драники и Катя, которая не спрашивала «ты уверена?», а просто подливала чай и молчала, когда надо было молчать.