У Лены вспотели ладони прямо в очереди на кассу, хотя кондиционер в супермаркете молотил на полную. На ленте медленно ползли две упаковки впитывающих пелёнок для взрослых, диабетическое питание и коробка с немецким лекарством, которое теперь приходилось доставать через знакомых втридорога. Обычная покупка. Обычный страх — хватит ли денег.
— Пакет нужен? — равнодушно спросила кассирша, даже не глядя на неё.
— Нет, свой, — машинально ответила Лена, судорожно вспоминая, перевёл ли Витя обещанные пять тысяч, или ей придётся сейчас позорно выкладывать банку с витаминами обратно на полку.
Телефон пискнул — уведомление из банка. Слава богу, пришли. Лена выдохнула, но тяжесть в груди, та самая, привычная, никуда не делась. Она уже год жила так: работа, дом, мама, снова работа.
— С вас двенадцать тысяч четыреста, — озвучила кассирша.
Лена приложила карту. На экране мелькнул остаток. Ровно на проезд и батон хлеба до аванса.
Дома Витя молча смотрел, как она разбирает сумки. Не помогал. Это было хуже крика — его показательное молчание, которое длилось уже третий месяц.
— Опять? — наконец спросил он, кивнув на гору покупок.
— Вить, ну не начинай, — Лена старалась говорить спокойно, распихивая коробки по полкам. — У неё давление скачет, врач прописал новый курс. Ты же знаешь, какая у неё пенсия.
— Знаю, — кивнул муж, вертя в руках пульт от телевизора. — И какая у нас зарплата, тоже знаю. Лен, мы второй год на даче крышу перекрыть не можем. У меня машина скоро развалится. А мы всё маме твоей «курс» оплачиваем.
— Она моя мать! — Лена резко развернулась, чуть не уронив банку с кофе. — Она одна, старая, больная. Кто ей поможет, если не я?
— А Серёжа? — тихо, но отчётливо произнёс Витя.
Лена замерла. Имя брата в их доме было под негласным запретом. Сергей, любимчик, младшенький, мамино «солнышко», пять лет назад хлопнул дверью, обозвал родителей душителями свободы и уехал в Питер искать себя. С тех пор — ни звонка, ни открытки.
— При чём тут Серёжа? — глухо ответила она. — Его нет. Он вычеркнул нас из жизни. Мама плачет по нему ночами, а ему всё равно.
— Удобно устроился, — хмыкнул Витя. — Свободный художник. А мы тут, значит, за двоих. Лен, я не против помощи. Но не в ущерб же собственной семье! Сын просил кроссовки новые, ты сказала — денег нет. А на витамины по три тысячи за банку — есть?
— Это здоровье, Витя! — голос Лены сорвался. — Как ты можешь сравнивать кроссовки и жизнь человека?
Муж встал, бросил пульт на диван.
— Жизнь, говоришь? Смотри, как бы эта жизнь нас самих не доконала. Я сегодня задержусь, в такси подработаю. На кроссовки сыну.
Он ушёл, хлопнув дверью. Лена опустилась на стул прямо в прихожей, закрыла лицо руками. Руки пахли антисептиком — на работе только закончила уборку кабинета. Она знала, что Витя прав. Но что она могла сделать? Бросить мать? Сказать «нет», когда та звонит слабым голосом и просит привезти продукты, потому что «ноги совсем не ходят»?
На следующий день Лена поехала к матери через весь город. Нина Петровна жила в старой двухкомнатной сталинке, в квартире, заставленной тяжёлой, тёмной мебелью, которая помнила ещё дедушку. Запах корвалола и пыли ударил в нос с порога.
— Леночка, ты? — донеслось из спальни. — Ой, как долго... Я уж думала, не дождусь, сердце так прихватило...
Мать лежала на высоких подушках, обмотанная пуховым платком, хотя на улице стоял май. Лицо страдальческое, губы поджаты.
— Пробки, мам, — Лена начала выгружать пакеты на кухне. — Я всё купила. И лекарства, и пелёнки, и творог тот, который ты просила, с рынка.
Нина Петровна тяжело вздохнула, выбираясь на кухню. Для женщины, у которой «ноги совсем не ходят», двигалась она довольно уверенно, но Лена привыкла этого не замечать.
— Творог-то свежий? В прошлый раз кислил, — она недоверчиво понюхала пакет. — Ладно, сойдёт. А деньги... Ты мне наличными привезла, как я просила? На массаж?
— Мам, я же перевела тебе на карту вчера, — Лена замерла с пачкой чая в руке. — Пять тысяч.
— Ой, эти карты... — мать махнула рукой. — Я в них ничего не понимаю, банкомат далеко, ноги не идут. Мне бы наличными, массажистка только так берёт. Сними, дочка, сходи.
— Мам, у меня нет с собой. Я пустая совсем. Пусть массажистка на карту примет, сейчас у всех переводы есть.
— Не хочет она, старая закалка, — поджала губы Нина Петровна. — Вечно ты всё усложняешь. Тебе трудно до банкомата добежать? Мать просит.
Лена стиснула зубы. Снова это чувство вины — липкое, привычное.
— Ладно. Схожу.
Она спустилась вниз, нашла банкомат, сняла последние деньги с кредитки. Вернулась, положила купюры на стол. Мать сразу повеселела, спрятала деньги в карман халата.
— Чай будешь? — предложила она уже другим тоном. — Или торопишься к своему Вите?
— Тороплюсь, мам. Работы много.
— Все работают, — философски заметила Нина Петровна. — А мать одна. Кстати, ты не знаешь, как там... Серёжа?
Лена вздрогнула. Опять. Каждый раз одно и то же.
— Не знаю, мам. Он не звонит.
— Бедный мальчик, — глаза матери наполнились слезами. — Где он, что с ним? Может, голодает? Может, болеет? А мы тут... творог едим.
— Он взрослый мужчина, мам. Ему сорок лет. Захотел бы — позвонил.
— Ты жестокая, Лена, — покачала головой мать. — Вся в отца. Сухая. Серёженька — он другой, ранимый, душа у него тонкая. Ему поддержка нужна, а не осуждение.
Гром грянул через две недели. Лена была на работе, когда позвонила соседка матери, тётя Валя.
— Ленка, ты бы приехала, — зашептала она в трубку. — Тут у Нины... в общем, шум какой-то, крики. Я боюсь, как бы чего не вышло.
Лена сорвалась, отпросилась у начальника, вызвала такси. Сердце колотилось где-то в горле. Инсульт? Грабители?
Она влетела в подъезд, поднялась на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Лена хотела уже ворваться с криком, но замерла на пороге, услышав голос. Мужской голос. Знакомый до боли.
— ...Да мало это, мам! Мало! — голос срывался. — Мне сотку надо до завтра, иначе мне конец! Ты понимаешь? Конец!
— Серёженька, сынок, ну где же я возьму столько сразу? — голос матери дрожал, но в нём не было той умирающей слабости, которую обычно слышала Лена. Он был живой, испуганный, но сильный. — Я вот Ленке сказала, что на операцию надо, на хрусталик, она обещала к пятнице собрать. Потерпи, милый!
— К пятнице меня уже закопают! — кричал брат. — Ты же говорила, у тебя заначка есть! От отца осталась!
— Отдала я тебе всё, в прошлый раз ещё, когда ты машину разбил! — плакала мать. — Вот, есть пенсия, есть то, что Лена на массаж давала, возьми пока...
Лена стояла в прихожей, прислонившись спиной к дверному косяку. Ноги стали ватными. «Операция на хрусталик». Пятьдесят тысяч. Лена уже договорилась взять кредит, потому что своих накоплений не было. «Массаж». «Лекарства». Всё щёлкнуло разом, как замок, который повернули не в ту сторону.
Она медленно прошла в комнату.
Сергей — постаревший, с одутловатым лицом и бегающими глазами — вытряхивал содержимое старой шкатулки на диван. Мать стояла рядом, прижимая руки к груди, и смотрела на него с обожанием и ужасом одновременно.
— Лена... — выдохнула Нина Петровна, заметив дочь. Лицо её мгновенно посерело.
Сергей обернулся. На секунду в его глазах мелькнул испуг, но тут же сменился развязной ухмылкой.
— О, сеструха. Привет. Какими судьбами?
— Вижу, — голос Лены звучал чужим. — Давно ты здесь?
— Да я так, проездом, — Сергей сгрёб купюры со стола, сунул в карман джинсов. — Мать проведать заскочил.
— Проведать? — Лена перевела взгляд на мать. — Мам, это что? «Операция»? «Массаж»? Я же... я же Вите врала, у сына отнимала, на двух работах... А ты — ему?
Нина Петровна распрямилась. Вся её немощь вдруг слетела разом.
— А что мне оставалось делать?! — выкрикнула она, и в голосе зазвенела сталь. — Он мой сын! Он в беде! У него долги, его ищут! Я мать, я должна спасать!
— А я? — тихо спросила Лена. — Я кто?
— Не смей так говорить с матерью! — рявкнул Сергей. — Тебе жалко, что ли? У тебя всё есть: муж, квартира, работа. А я... у меня жизнь рушится!
— У меня всё есть, потому что мы с Витей пашем! — крикнула Лена. — Потому что не спим, экономим на всём! А ты...
— Ты сильная, ты ещё заработаешь, ты вытянешь, — перебила её мать. — А у него жизнь рушится — как я могу не помочь?
Фраза ударила, как пощёчина. Лена замолчала. В комнате стало тихо.
— То есть, — медленно проговорила она, — ты врала мне. Про болезни, про лекарства, про нужду. Чтобы кормить его? Здорового мужика сорока лет, который за пять лет палец о палец не ударил?
— Он несчастный! — зарыдала мать. — Ему просто не повезло! В Питере обманули, бизнес прогорел... Кто ему поможет? Ты бы не дала! Ты бы стала мораль читать! А ему деньги нужны были срочно!
— Ясно, — сказала Лена.
Она посмотрела на брата. Тот переминался с ноги на ногу, пряча глаза.
— Ну, Лен, не кипятись. Я отдам. Потом. Как раскручусь.
— Уходи, — сказала она.
— Что? — не понял Сергей.
— Уходи. С деньгами. Забирай всё. И уходи.
— Лена, не смей гнать брата! — вскрикнула мать.
— Я ухожу, — Лена развернулась. — Разбирайтесь сами. Операции не будет. Кредита не будет. Продуктов завтра не будет. Живите на то, что есть.
Она вышла из подъезда и села на лавочку. Руки тряслись. Хотелось курить, хотя она бросила пять лет назад. Купила пачку в ларьке у подъезда, закурила — сигарета оказалась противной, с горьким привкусом, но унять дрожь помогла. Всё вокруг казалось ненастоящим, как будто кто-то убавил громкость у мира.
Как она доехала домой, не помнила. Вите всё рассказала. Он не стал злорадствовать, не сказал «я же говорил». Просто обнял крепко и долго гладил по голове, пока она плакала в подушку, выпуская обиду, скопившуюся за годы.
Неделю Лена не звонила матери. Мать тоже молчала. Лена ждала, что сердце разорвётся от тревоги, но внутри была только гулкая пустота. И странное, пугающее спокойствие. Она впервые купила сыну те самые кроссовки. Дорогие, фирменные. Он прыгал до потолка. Они с Витей заказали пиццу, открыли вино. Жизнь, оказывается, могла быть другой. Без вечного «надо», без звонков с жалобами, без подсчётов копеек до аванса.
Через неделю позвонила мать. Голос был тихий, но без привычных страдальческих ноток. Деловой.
— Лена, приезжай в воскресенье. Обед будет.
— Зачем? — сухо спросила Лена.
— Серёжа остался. Он устроился на работу. Охранником пока, но обещали повышение. Мы хотим... поговорить. Семьёй посидеть. Приезжайте с Витей и внуком.
Лена хотела отказаться. Но что-то её остановило. Может, привычка. А может, желание посмотреть им в глаза.
— Хорошо. Мы приедем.
Стол был накрыт как в лучшие времена: хрусталь, салаты, запечённая курица. Лена посмотрела на всё это и подумала: наверняка купила на те деньги, которые я давала «на массаж». Сергей, чисто выбритый, в свежей рубашке, суетился вокруг матери.
— О, Ленка! Витёк! Проходите! — он изображал радушного хозяина. — Племяш, здорово! Вымахал-то как!
Витя поздоровался сквозь зубы. Лена села за стол, чувствуя себя гостьей в доме, где выросла.
— Давайте выпьем! — провозгласил Сергей, разливая водку. — За то, что мы снова вместе! За семью! Мам, за тебя!
Нина Петровна сияла. Она помолодела лет на десять. Смотрела на сына влюблёнными глазами, подкладывала ему лучший кусок.
— Кушай, Серёженька, ты исхудал совсем... Леночка, попробуй салат, я туда орешков добавила, как ты любишь.
Лена жевала салат. Он был вкусным.
— Серёжа теперь с нами будет, — торжественно объявила мать. — Решил в Москве остаться. Я ему комнату освободила. Будет помогать.
— Да, мам, конечно, — кивнул брат с набитым ртом. — Сейчас с долгами разберусь и заживём. Лен, ты извини, если что не так было. Нервы, сама понимаешь.
Лена посмотрела на него. На мать. Она поняла, что произошло. Мать победила. Она вернула своего блудного сына. Деньги Лены, её нервы, её враньё Вите — всё это было топливом для возвращения. Она оплатила этот праздничный стол. Она закрыла его долги, чтобы он мог вернуться и играть роль хорошего сына.
— Я рада, — сказала Лена. И она не врала. Она действительно была рада, что мать больше не одна. Что у неё есть тот, кого она любит по-настоящему.
— Ну вот и славно! — хлопнул в ладоши Сергей. — Витёк, а ты что грустный? Давай накатим! У меня идея есть, бизнес-план, хочу обсудить, может, вложишься на паях?
Витя поперхнулся соком.
— Нет, Серёжа, — спокойно сказала Лена, перехватив взгляд мужа. — Бизнеса не будет. И денег не будет.
За столом повисла пауза. Мать напряглась.
— Лена, ну зачем ты так сразу... — начала она.
— Затем, — Лена улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Я очень рада, что вы воссоединились. Правда. Но у меня своя семья. Свои планы. Мы с Витей крышу на даче будем делать. И машину менять.
— Так ведь Серёже помощь нужна на первых порах! — возмутилась мать. — Родной брат же!
— Мам, — Лена посмотрела ей прямо в глаза. — Ты сказала, что я сильная. Я и правда сильная. Я справилась. А Серёжа... пусть теперь он будет сильным. Ты же рядом.
Она встала.
— Спасибо за обед. Было вкусно. Мы пойдём. Уроки ещё.
— Вы даже чай не попьёте? — растерялась Нина Петровна.
— В другой раз.
Они вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным.
— Ты как? — спросил Витя, взяв её за руку.
— Нормально, — ответила Лена.
Она оглянулась на окна третьего этажа. Там горел тёплый, желтоватый свет. Мать и сын. Лена знала, что через месяц или два Сергей снова начнёт тянуть деньги, и мать снова позвонит ей, плача про давление.
Но теперь Лена знала ещё кое-что. Она больше не побежит спасать. Внутри, где раньше болело, было тихо и пусто. Немного горчило, но терпимо.
— Поехали домой, — сказала она. — Я хочу крышу красную. Металлочерепицу.
— Поехали, — улыбнулся Витя. — Будет тебе красная.
Лена села в машину и не посмотрела на телефон. Не проверила, не звонила ли мама. И от этого стало страшно и легко одновременно.