Кожура сходила одной длинной спиралью. Кристинка следила за ней не мигая, как за фокусом, и каждый раз, когда спираль не обрывалась, тихонько ахала. Миша чистил уже четвёртую картошку, в духовке шипела курица с розмарином, а по кухне плыл тот густой тёплый запах, от которого кажется, что всё хорошо.
— Дядя Миша, а мы опять на дачу в субботу поедем?
— Если мама разрешит, поедем.
— Мама всегда разрешает, — резонно заметила Кристинка.
Это была правда. Света всегда разрешала. Собственно, Света вообще редко что-нибудь запрещала — потому что запрещать это тоже усилие, а усилия она предпочитала делегировать.
Миша встречался со Светой полгода. Познакомились через общих друзей — Серёга с женой Ленкой позвали на шашлыки, там была Света с пятилетней Кристинкой, разведённая, весёлая, с такой улыбкой, от которой Мише сразу захотелось казаться лучше, чем он есть. Ему было тридцать семь, после развода жил один три года, и пустая квартира давно перестала казаться свободой.
Он и старался.
Каждые выходные — он. Продукты для совместных ужинов — он. Идея поехать за город — он, бензин тоже он, и термос с какао, и плед в багажнике, и бадминтон для Кристинки. Билеты в зоопарк, в кино на мультик, на ёлку в декабре — всё он. Света принимала с улыбкой и говорила: «Ты такой заботливый, мне с тобой так спокойно».
Мише нравилось быть заботливым. Нравилось, что Кристинка к нему прилипала, нравилось чувствовать себя нужным. Только иногда, когда он в воскресенье вечером мыл за всеми посуду, а Света листала телефон на диване, внутри шевелилось что-то неоформленное. Не обида — скорее вопрос, на который он сам себе не разрешал отвечать.
Однажды в феврале он слёг со спиной. Прихватило так, что два дня лежал пластом и вставал только до туалета. Света позвонила, спросила, как он. Он сказал: плохо, еле хожу. Она посочувствовала, а потом спросила, сможет ли он в субботу отвезти Кристинку на день рождения к подружке — на другой конец города, к двум часам.
— Ей же обидно будет, если не поедет, — сказала Света.
Он поехал. С больной спиной, вцепившись в руль, потому что на каждой кочке простреливало до затылка. Отвёз, подождал два часа в машине, забрал. Света сказала «спасибо, ты лучший» и прислала смайлик с сердечком.
В марте у Миши был день рождения. Тридцать восемь. Не круглая дата, но всё-таки. За неделю Света сказала:
— Я устрою тебе праздник. Ты столько для нас делаешь — теперь моя очередь. Никуда не планируй, вечер на мне.
Миша обрадовался. Не подарку — самому факту. За полгода это был первый раз, когда Света что-то инициировала сама. Обычно инициатива выглядела так: он предлагал — она соглашалась. Он готовил — она ела. Он придумывал — она одобряла. Механизм работал, но иногда хотелось, чтобы шестерёнки крутились в обратную сторону.
Он даже рубашку новую купил — сам себе, на свой же день рождения, — но купил с настроением, потому что ждал.
В назначенный день Света пришла к нему в семь вечера. В руках — пакет и коробка.
Миша открыл дверь, заглянул в пакет и улыбнулся — бутылка коньяка. Потом пригляделся. Коньяк был без акцизной марки, этикетка чуть кривая, название — что-то армянское, но такое, которого он ни разу не видел ни в одном магазине. На вопрос, где купила, Света махнула рукой: «Да мне девчонки с работы передали, им кто-то подарил, а они не пьют». Торт — «Птичье молоко» из «Пятёрочки», со скидочной жёлтой наклейкой «минус тридцать процентов», потому что завтра истекал срок годности.
— Вот, я же обещала, — Света поцеловала его в щёку. — Задувай свечи. Кристинка, подуй тоже!
Свечей не было. Света забыла купить.
— Ладно, без свечей, — махнула она рукой. — Давай закажем что-нибудь? Мне сегодня лень было готовить, но я угощаю. Пиццу хочешь?
— Давай пиццу, — согласился Миша.
Света открыла приложение, выбрала две пиццы и колу. Когда курьер приехал, она достала карту, приложила к терминалу и нахмурилась.
— Не проходит. Странно. Наверное, лимит. Миш, заплати пока, я переведу.
Миша заплатил. Тысяча четыреста. Света не перевела — ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю. Миша не напоминал, потому что напоминать про тысячу четыреста казалось мелочным, а он мелочным быть не хотел.
Потом Света поставила бутылку рядом с тортом и попросила Мишу сесть за стол. Щёлкнула три кадра, выбрала тот, где коньяк виден лучше всего, и ушла в телефон минут на десять.
Через два дня Миша листал ленту и увидел Светин пост. Фотография торта со скидочной наклейкой, аккуратно повёрнутой от камеры, рядом бутылка коньяка — которая на фото выглядела вполне солидно, спасибо фильтру и удачному ракурсу — и подпись: «Отпраздновали ДР моего мужчины! Тортик, коньячок, уютный вечер. Скромно, но с любовью».
Комментарии набежали быстро. «Какая ты заботливая!» — писала Светина подруга Оля. «Вот это настоящая женщина, не то что некоторые» — вторила Ирина. «Повезло твоему мужчине» — писал какой-то незнакомый мужик с рыбой на аватарке.
Миша прочитал, закрыл приложение и долго сидел, глядя в стену. Внутри было такое ощущение, как будто ему показали фильм о его жизни, но в версии, где он — массовка.
В апреле он сел и посчитал. Не потому что было жалко — потому что нужно было самому себе объяснить ощущение, которое не отпускало. Открыл банковское приложение, пролистал выписки за полгода.
Продукты для совместных ужинов — по две с половиной — три тысячи в неделю, итого тысяч семьдесят. Бензин на поездки за город — тысяч двадцать. Зоопарк, кино, ёлка, кафе — ещё пятнадцать. Подарки Кристинке на Новый год и просто так — восемь. Мелочи: такси, кофе, когда ждал Свету с работы — ещё тысяч десять. Итого — больше ста двадцати тысяч за полгода.
Светин вклад: бутылка безакцизного коньяка с чужого стола, торт со скидкой и половина пиццы, которую она не оплатила.
Миша не стал устраивать разговор. Он просто перестал за всё платить. Не демонстративно, не из мести — просто предложил:
— Давай по очереди? Я в прошлый раз покупал продукты — в этот раз ты.
Света посмотрела на него так, как будто он предложил ей выпрыгнуть из окна.
— Ты что, деньги считаешь? Фу, Миша. Как-то мелочно. Мужчина не должен считать деньги с женщиной.
— Я не считаю. Просто предлагаю по очереди.
— Знаешь, мне Оля говорила, что у тебя бывает такое, — Света покачала головой. — Сначала щедрый, а потом начинает выставлять счета.
— Оля меня видела два раза в жизни.
— Ну и что, она людей насквозь видит.
Через неделю Света устроила скандал. Не бурный, без крика — она вообще не кричала. Она включала режим тихого разочарования, и это действовало хуже любого крика.
— Ты изменился, Миша. Раньше ты был другим. Щедрым, внимательным. А теперь считаешь каждую копейку. Мне Ирина прямо сказала: «Если мужчина начал считать — значит, чувства закончились».
— Я не изменился. Я просто устал быть единственным, кто вкладывается.
— Вкладывается? Ты что, бухгалтер? У нас отношения, а не предприятие.
— У нас отношения, в которых я готовлю, вожу, плачу, планирую, а ты приходишь и говоришь «как вкусно» и «ты такой заботливый». За полгода ты ни разу не приготовила мне ужин. Ни разу не предложила куда-то сходить за свой счёт. Даже когда у меня спина не разгибалась — ты попросила отвезти Кристинку через весь город.
— Ей же обидно было бы! — искренне возмутилась Света.
— А мне не обидно?
Света замолчала. Потом сказала:
— Я же тебе день рождения устроила.
Он посмотрел на неё и промолчал. Потому что сказать «торт со скидкой и левый коньяк без акциза — это не день рождения» было бы жестоко, а Миша жестоким быть не умел. В этом, собственно, и была проблема.
Света забрала Кристинку и уехала. Кристинка в дверях обернулась и помахала ему рукой. Он помахал в ответ и закрыл дверь.
Вечером в квартире было тихо. Миша поставил воду, высыпал пельмени. Телефон тренькнул — Серёга.
— Что случилось? Мне Ирка рассказала, что Света от тебя ушла, потому что ты стал жадный.
— Я не стал жадный. Я перестал платить за всё.
— Это, видимо, одно и то же в Светином мире, — хмыкнул Серёга. — Слушай, не обижайся, но Ленка просила передать. Дословно: «Скажи Мишке, что он полгода кормил чужую семью, а в благодарность получил коньяк без акциза». Её слова.
Миша рассмеялся. Впервые за неделю.
— Передай Ленке спасибо.
— Ещё она сказала, что Кристинку жалко, а Свету — нет.
— Мне тоже Кристинку жалко, — честно ответил Миша.
Через две недели пришло сообщение. «Я скучаю. Кристинка спрашивает, когда дядя Миша повезёт нас на дачу. Может, в субботу?»
Миша прочитал два раза. Не «я скучаю по тебе». Не «я хочу тебя увидеть». Даже не «давай поговорим». А «Кристинка спрашивает, когда повезёшь». Запрос на услугу, упакованный в детскую непосредственность. Даже в попытке помириться — техзадание.
Он не ответил. Не потому что обиделся и хотел помучить. Просто понял, что отвечать нечего. Любой ответ затянет обратно в ту же схему: он возит, он готовит, он платит, а она улыбается и говорит «ты такой заботливый», и это считается отношениями.
Удалил переписку. Вышел в магазин. Купил себе стейк рибай — тот самый, который полгода не покупал, потому что деньги уходили на совместные ужины, где он всегда готовил, а Света всегда ела.
Пожарил на чугунной сковородке, которую когда-то подарил себе сам и с тех пор почти не доставал. Сел за стол. Стейк был хороший.
На телефоне всплыло уведомление — Оля, Светина подруга, написала в личку: «Как тебе не стыдно, Света из-за тебя плачет, а ты молчишь как пень». Миша заблокировал Олю и доел стейк.
Потом помыл сковородку, сел на диван. Тихо. Никто не звонит, не просит отвезти, не оценивает — достаточно ли он щедрый, чтобы иметь право на чувства.
Кристинку было жалко. Но к Кристинке прилагалась Света. А к Свете прилагались Оля, Ирина и целый консилиум экспертов по тому, каким должен быть настоящий мужчина.
Миша выключил телефон и отрезал себе второй кусок.