Пакет соскальзывал с вешалки, пальцы не слушались. За кухонной дверью внук второй час выбирал мрамор на памятник человеку, к которому не приезжал пять лет.
— Слушай, давай закажем у Татарникова, это ресторан на Победы, — говорил Виктор. — Там и памятник можем выбрать, мраморный, с гравировкой. Чтобы солидно.
— Точно, — поддерживала Алла. — Дед всё-таки заслуженный человек. Надо достойно проводить, пускай все видят, что родня уважает.
Людмила Александровна наконец стащила пакет с крючка, прижала к себе. Дед умер три дня назад, а они уже посчитали стоимость памятника, составили список гостей и выбрали, какой оркестр позвать на кладбище. При этом за последние пять лет ни разу не приехали — ни на день рождения, ни просто так.
— Ты у нас на пенсии, тебе не потянуть, — заявила Алла вчера утром, когда Людмила робко предложила обойтись без ресторана. — Мы с Витей на прошлой неделе из Турции вернулись, финансово всё нормально. Сами оплатим.
Людмила тогда молча кивнула и больше в разговоры не лезла. Она прожила с дедом в этой двухкомнатной квартире больше пятидесяти лет. Последние восемь, когда ноги у него стали совсем плохие, — почти не выходила из дома: водила в поликлинику, меняла бельё, варила супы. Виктор с Аллой появлялись дважды в год — на Новый год и на день рождения. Привозили коробку конфет, тортик из супермаркета. Через час уезжали, ссылаясь на дела.
— Бабуль, ты куда с утра собралась? — Виктор высунулся из кухни, в руке телефон с открытым меню ресторана. — Мы тут считаем, на сколько человек заказывать, надо точную цифру.
— Мне в магазин, — ответила она. — Вечером вернусь.
— Не переживай, мы всё организуем, — великодушно махнул он рукой. — Только скажи, кого из дедовых знакомых звать. Для списка.
Людмила натянула куртку, вышла на лестничную площадку и прислонилась спиной к двери. Постояла, отдышалась. Потом достала из пакета мятый тетрадный листок, расправила его на колене. Дед написал это полгода назад, буквы прыгали, строчки уползали вниз:
«Люда, если что — не надо пафоса. Позови Семёныча с третьего этажа, Лидку-соседку, Вальку из шестнадцатой. Возьми денег из коробки под кроватью. Купи тех самых, с капустой. И всё. Остальное Витьке отдай, пусть порадуется».
В ресторане «Татарников» официанты расставляли тарелки с нарезкой и фужеры для минеральной воды. Виктор с Аллой сидели во главе стола и принимали соболезнования. Большинство гостей деда в глаза не видели — пришли, потому что Виктор позвал.
— Царствие ему небесное, — бормотал мужчина с залысиной, которого Людмила видела первый раз. — Хороший был человек, уважаемый.
— Спасибо, — кивала Алла, поправляя салфетку на коленях. — Мы старались всё организовать на уровне. Дед заслуживал.
Виктор поднялся с бокалом и произнёс речь — про замечательного дедушку, который вырастил крепкую семью и гордился внуком и правнуками. Людмила сидела в дальнем конце стола и не узнавала человека, о котором он говорил. Её дед ворчал по утрам, что каша пересолена. Ходил с Семёнычем на рыбалку и каждый раз рассказывал одни и те же байки про армию. Засыпал в кресле перед телевизором и просил переключить на старые советские фильмы. Никакой он не был парадным портретом — он был живой, тёплый, со своими привычками и занудством.
— А когда горячее? — спросил кто-то из гостей минут через сорок. — Официанты что-то не торопятся.
Алла оглянулась на дверь кухни и поманила официантку.
— Девушка, мы час сидим. Когда подавать будете?
— Сейчас уточню, — та скрылась за дверью.
Гости начали доставать телефоны. Повисла тишина, которую Виктор попытался заполнить историей о том, как дед учил его плавать. Людмила помнила это иначе: пятилетний Витька вцепился в мостки и кричал на всю Волгу, а дед стоял по пояс в воде и ругался, что внук — трус.
Наконец вынесли холодные закуски. Гости ковырялись в тарелках, тихо переговаривались. Поминки превращались в затянувшийся обед для незнакомых людей, которые сидели за столом из вежливости и ждали, когда можно будет уйти.
Людмила вышла из ресторана, когда Алла в пятый раз объясняла гостям, что горячее задерживается по техническим причинам. Доехала на маршрутке до дома. Во дворе на лавочке уже сидел Семёныч — в чистой рубашке, выглаженной так старательно, что складки торчали в разные стороны. Рядом стояла тётя Лида с пакетом, из которого пахло укропом. У подъезда курил Валькин муж Гена.
— Все здесь? — спросила Людмила.
— Валя наверху, дверь открыла, мы ключ запасной взяли, — ответил Семёныч и поднялся с лавочки. — Ещё Нинка из двадцать второй пришла и Толик-почтальон, он говорит, Петрович ему всегда чай наливал, когда пенсию приносил.
На кухонном столе, застеленном старой клеёнкой в ромашках, стояли пирожки — те самые, с капустой, ещё тёплые, от Зинки с рынка. Рядом графин с компотом, гранёные стаканы, селёдка на тарелке, хлеб порезан крупно. Ни букетов, ни речей.
Семёныч первым поднял стакан.
— За Сергея Петровича, — сказал он. — Помню, как он в прошлом году на рыбалке леща поймал. Хвастался потом неделю.
— Какого леща, — фыркнула Валя. — Плотвичку с ладонь, а радовался, будто сома вытащил.
Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой. Потом Лида рассказала, как дед ругался с участковым из-за машин во дворе, и засмеялись уже все — потому что знали, какой он был упёртый. Людмила сидела, слушала, и в горле стоял ком — но не от горя, а от того, что эти люди помнили живого человека, а не выдуманного.
— А помните, как он на Девятое мая с флагом ходил? — сказал Гена. — Весь двор его фотографировал, а он аж светился.
— Ага, а потом споткнулся о бордюр и чуть не выронил, — добавила Валя. — Но удержал.
Людмила встала, принесла ещё тарелку пирожков, поставила на стол. Семёныч взял один, откусил, прикрыл глаза.
— Вот, — сказал он. — Это правильно. Петрович эти пирожки любил больше всего на свете. Всегда у Зинки брал, говорил — у неё одной тесто как надо.
— Я у неё и купила, — тихо ответила Людмила.
Сидели долго. Три часа, может, четыре. Истории не кончались — одна тянула за собой другую. Пили компот, ели пирожки, и в какой-то момент Нинка из двадцать второй запела «Тёмную ночь», и все подхватили — негромко, вполголоса, как дед пел по вечерам, когда думал, что никто не слышит.
Виктор позвонил в половине одиннадцатого.
— Ты где? — голос был злой. — Мы тут весь вечер просидели. Гости разошлись недовольные, горячее так и не вынесли нормально. Я скандал устроил администратору. А тебя нет.
— Я была дома, — сказала Людмила. — С дедовыми друзьями.
— С какими друзьями? Я всех позвал в ресторан.
— Ты позвал своих знакомых, Витя. А я позвала его.
В трубке тишина. Потом Виктор зло выдохнул.
— Ты хоть понимаешь, сколько мы потратили? Сорок пять тысяч за зал, пятьдесят две за меню, которое толком не подали. Алла в истерике, говорит — опозорились.
— Дед просил без пафоса, — сказала Людмила. — Он полгода назад записку написал. Я тебе покажу.
— При чём тут записка? — не унимался Виктор. — Мы хотели по-человечески проводить, а ты устроила посиделки на кухне с соседями.
— Он этого хотел, — ответила Людмила и нажала «отбой».
Утром она собирала со стола гранёные стаканы, стряхивала крошки с клеёнки. На подоконнике лежал тетрадный листок с дедовым почерком. Людмила взяла его, перечитала, сложила и убрала в карман халата.
Виктор больше не звонил. Алла тоже.
Семёныч заглянул вчера перед сном, принёс банку вишнёвого варенья. Постоял в дверях, помялся и сказал: если что — он на третьем этаже, всегда на месте.
Людмила заварила крепкий чай, села за стол и посмотрела на кресло у окна. Плед сбился, как дед оставил. На подлокотнике — очки с перемотанной дужкой.
За окном во дворе загудела машина, где-то хлопнула дверь подъезда. Обычное утро. Людмила отхлебнула чай — горячий, крепкий, как дед любил — и осталась сидеть.