«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 22
Пока едем в сторону Солнечного, тусклые фонари трассы выхватывают из темноты серую ленту асфальта, я лихорадочно перебираю в голове детали, пытаясь за что-то зацепиться. И вдруг меня осеняет: запись с видеорегистратора! Там же всё видно! Их лица, их движения, номер машины ГИБДД! Я смотрю в то место, где на лобовом стекле всегда висела маленькая черная коробочка, и чувствую, как сердце проваливается в ледяную пустоту.
Её нет. Только оборванный провод болтается, как перерезанная пуповина, да следы от присоски на стекле. Тот бугай, прежде чем выскочить из машины и побежать к сообщнику, в одно резкое движение вырвал его с корнем. Я даже не заметила в том аду, не услышала хруста пластика. Значит, и карта памяти, главная улика, теперь у похитителей. Всё, конец, тупик.
В голове вспыхивает слабая надежда: может, видеорегистратор есть в машине тех псевдо-полицейских? Наверняка там что-то должно быть! Хотя о чем я думаю вообще! Разве станут преступники записывать себя на видео? Это же лишняя улика. Вот что действительно важно, – это номер той машины. Но ни я, ни Света его не запомнили. Совсем. В голове пустота, только белые цифры на черном фоне, которые тут же стерлись ужасом. Только марка, кажется, мелькнула – какой-то «Ford», темный седан, но что толку? Таких по стране тысячи, миллионы. Иголка в стоге сена.
Пока едем, на очередном повороте невольно оборачиваюсь назад и вижу вещи Кати, разбросанные на заднем сиденье. Ее маленький розовый рюкзачок с зайцем валяется на полу, из него вывалилась сменная одежда. Любимый Чебурашка, которого она теперь всюду таскает за собой, сиротливо лежит вверх ногами, уставившись на меня пустыми глазами. Маленькая подушка, еще теплая, наверное, валяется тут же. Меня опять пробивает на слезы, они подступают к горлу горячим комом, сжимают его тисками.
Кому могла понадобиться моя маленькая девочка, моя кровиночка, которая еще верит в Деда Мороза? Неужели Аристов настолько жесток, что посмел лишить меня дочери? В конце концов, мог бы приехать, постараться поговорить по-человечески. Возможно, я бы разрешила ему видеться с ней, например, по выходным, играть, водить в парк, покупать мороженое. Если уж у него проснулись к ней отцовские чувства… Но вот так, через насилие… В голове не укладывается, как отец ребенка, пусть даже биологический, способен поступать столь жестоко! Разве можно любить и одновременно причинять такую боль?
Возвращаемся в Солнечный. Наш с Катей маленький домик встречает нас темными окнами и тишиной, от которой хочется выть. Заходим внутрь, я включаю свет и первое, что вижу – дочкины рисунки на холодильнике, прицепленные магнитиками. Солнышко, травка, корова. Меня снова накрывает, но держусь, стискиваю зубы до скрежета, – внутренняя казачка не позволяет окончательно раскиснуть.
Садимся за стол, Света ставит бутылку вина, которую достает из шкафа, и я вижу, как руки у нее дрожат так, что бутылка стучит о край бокала. Пьем молча, большими глотками, чтобы успокоить нервы и вернуть возможность рационально мыслить, чтобы прекратить ту истерику, которая рвется наружу. Но обеих трясет, крупно, мерзко, как в ознобе. Лишь после нескольких глотков терпкого красного становится чуть полегче, тепло разливается внутри, слегка притупляя острые края ужаса, и мы можем начать говорить.
– Значит, так, – Света ставит бокал на стол и сцепляет пальцы в замок. – У меня нет сомнений, что это был Аристов. Твою дочку и мою племянницу украли не ради выкупа. Можно даже не сомневаться, потому что ты для вымогателей – пустая трата времени, у тебя ничего нет, кроме этого дома и старой машины. Разве этот кусок земли с домиком. Да, за него можно выручить несколько миллионов, если продать срочно, конечно. Но далеко не сразу. Это не наличка под подушкой. Если выставить объявление в интернете, – рассуждает Светлана, отпивая еще глоток, – пройдет неделя, а то и месяц или даже несколько, прежде чем ты получишь деньги на руки, да и то с большой скидкой. Так долго вымогатели ждать наверняка не захотят. Риск огромный, а прибыль копеечная.
– Машина? – робко спрашиваю я, теребя салфетку в руках. – Её ведь можно продать. Быстро, за наличку.
– Брось, Лена. Никто не стал бы красть ребенка ради такой смешной суммы. Сколько она стоит? 600-700 тысяч, если повезет? А уголовное наказание за киднеппинг – это не шутки. Это много лет тюрьмы строгого режима, вплоть до пожизненного, если что пойдет не так. Овчинка выделки не стоит. Значит, им от тебя нужна была только Катя, и больше ничего, – говорит сестра твердо, глядя мне прямо в глаза. – Из этого следует простой и страшный вывод: похитителей нанял Аристов.
– Может, кто-то узнал, что Катя его незаконнорожденная дочь и решил таким образом на него воздействовать? Шантажировать его самого, а не меня? Заставить платить за молчание или за возвращение? – выдвигаю я версию, чувствуя, как в голове пульсирует боль.
– Не «меня», а «нас», – строго поправляет Света и смотрит на меня очень серьёзно, почти сурово. – Мы в этом вместе, до конца. Забудь слово «я».
– Прости, поняла. Нас, – киваю, чувствуя укол стыда.
– Может быть. Но смотри: проще было украсть кого-то из его законных детей, тех, что живут в шикарной квартире в центре Москвы, как ты мне рассказывала. Уж за внука замминистра, представь, сколько денег можно потребовать? – спрашивает Света, откидываясь на спинку стула. –Десятки миллионов! Потому что риск большой. Там бы такие силы подключились, что похитителям мало бы не показалось. Вся мощь правоохранительной системы.
– Да, в этом случае денег получить можно гораздо больше. Моя Катя – обычная девочка из небогатой семьи, из простого люда, а сыновья Аристова – наследники его крупного бизнеса. Будь я на месте похитителей, кого-нибудь из них бы и украла, логичнее же. Господи, что я несу? – мотаю головой, зажмуриваясь, и тру виски. Но когда у тебя отняли ребенка, в голову и не такое придёт. Логика становится звериной, циничной.
– Возможно, ты и права. Это действительно странно. У Аристова при любом раскладе отцовских чувств к своим сыновьям должно быть больше – они росли на его глазах. А Катя… она для него вообще… чужой человек, генетический материал, не больше. Не понимаю, – Света качает головой. – Но, может быть, его сыновей просто слишком хорошо охраняют? Не подступиться? Потому преступники решили пойти путем наименьшего сопротивления, обратив внимание на его дочку?
– Да, ты права, – говорю я сестре, вспоминая. – Видела однажды, как машина привозила одного из сыновей шефа. Самого старшего, Артема. За ним неотступно ходил крепкий мужчина в костюме и темных очках, прямо как в кино, тенью. Везде, даже до туалета, наверное, провожал.
– Вот видишь, – отвечает Света, отпивая вино. – Профессиональная охрана, сигнализация, бронированные машины. А Катя – легкая цель. Мать-одиночка в старенькой малолитражке, никакой защиты. Но непонятно другое. Аристов, если бы захотел видеться с Катей, просто общаться, поиграть в папашу, мог бы с тобой цивилизованно поговорить. Деньги предложить, алименты там, встречи организовать.
– И да, и нет. Ты забыла, при каких обстоятельствах я уходила? Сбежала от него, как воровка. Он это помнит. Гордость его задета.
– Кстати, зачем ты вообще призналась, что Катя его дочь? – Света смотрит с недоумением. – Если он шесть лет ничего о ней не знал, так ты за это время могла родить четверых как минимум и от кого угодно, хоть от дворника, хоть от другого олигарха. При чем тут он?
– Я испугалась, – шепчу, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. – Он накинулся на меня внезапно, с порога, стал кричать, глаза бешеные. Я не была готова к такой встрече. Вот и выдала себя, растерялась.
– Эх ты, наивное создание, – с укоризной, но мягко смотрит на меня сестра.
Что тут скажешь… Она во всем права. И не только наивное, но и глупое, беззащитное перед такими людьми. Сказала бы Аристову «нет», и точка, отшила бы сразу. Хотя… правда в том, что это его не остановило бы. Заставил бы сделать анализ ДНК на установление отцовства через суд, подключил бы адвокатов. У него ресурсов – вагон.
– Да какое там! – киваю, чувствуя горечь. – Дурочка из переулочка, блин. Сама всё испортила.
– Ладно. Ругать себя можно долго, толку не будет. Давай думать, что делать дальше. Варианты есть? – спрашивает Света.
– Давай, – вздыхаю я и снова разливаю вино по бокалам, замечая, что бутылка уже почти пуста. Кажется, ночь предстоит нам обеим бессонная, долгая, полная кошмаров и бесплодных попыток найти выход там, где его нет. За окном шумит ветер, где-то далеко лает собака, а в моей груди разверзлась черная дыра, в которую упала вся моя жизнь.
***
Мы уснули под утро, тесно прижавшись друг к другу на моей кровати, как в детстве, когда я боялась грозы и прибегала к родителям. Мама обнимала меня тогда, а теперь я вцепилась в руку сестры, словно она могла защитить меня от кошмара, ставшего реальностью. Спали урывками, просыпаясь от любого шороха за окном, от гавканья собаки где-то вдалеке или шума машины – сердце каждый раз подскакивало к горлу, и я хватала воздух ртом, думая, что это они вернулись за мной. Поспать удалось от силы часа четыре, не больше, нервы по-прежнему на пределе, натянутые как струна, готовая лопнуть в любую секунду.
Утром, когда серый, безрадостный свет сочился сквозь занавески, я с трудом заставила себя подняться. Ноги ватные, голова чугунная, во рту горький привкус вчерашнего вина. Я заставила себя пройти за ширму, Катюшиной кроватке. Там было пусто, тихо и страшно. Белоснежное покрывало с мишками смято, подушка хранит вмятину от ее маленькой головки. На полу валяются розовые тапочки, смешные, с заячьими мордочками.
Я опустилась на колени и начала собирать разбросанные игрушки – куклу, несколько мягких зверюшек, книжку с картинками, которую мы читали перед сном. Каждое движение отдавалось болью в груди. Аккуратно сложила одеяльце, поправила подушку, поставила зайца на тумбочку и Чебурашку рядом. С трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться в голос, чтобы не завыть, уткнувшись в маленькую подушку, вдыхая исчезающий запах ее волос, детского мыла.
Но раскисать больше не имею права. Совсем. Теперь особенно. Надо спасать мою маленькую девочку. Чем дольше она у этих зверей в лапах, тем ей будет хуже, страшнее. А вдруг они ее не кормят? Вдруг пугают? Вдруг она плачет и зовет меня, а я не прихожу? У малышки ведь астма! Ей нужен ингалятор, особый режим. А если начнется приступ, если не будет лекарства? Резко встаю, вытирая злые слезы тыльной стороной ладони.
– Света, я поеду в город, – говорю сестре тоном, не терпящим обсуждений, когда выхожу из-за ширмы. кухню. Она сидит за столом с чашкой остывшего кофе, бледная, с темными кругами под глазами, но в глазах горит решимость.
– Зачем? – спрашивает, хотя, кажется, уже догадывается.
– К Аристову. В глаза ему посмотрю и спрошу прямо, какого чёрта он творит, – я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как внутри закипает холодная, тяжелая ярость. Настроена крайне решительно, как никогда в жизни.
– Что это даст, Лена? Думаешь, если это всё организовал он, то так запросто тебе раскроется, сознается? Чтобы ты вызвала полицию и устроила грандиозный скандал, привлекла прессу? – Света скептически приподнимает бровь, отставляя чашку.
– Не знаю! – бросаю резко, чувствуя, как голос срывается на крик. Мне теперь наплевать на любые аргументы, на логику, на опасность. Во мне говорит только материнское чутье, дикое, нерациональное, звериное. Света молчит, прикусывает губу, поскольку со мной сейчас вступать в дискуссии – себе дороже. Шеф из маленькой, испуганной мышки, загнав ее в угол и отняв детеныша, сотворил зверя, готового рвать глотки. Потому хватаю ключи, куртку и сажусь в машину. Двигатель взревел, и я вылетаю со двора, даже не оглянувшись. Еду на старую работу, в это стеклянно-бетонное чудовище.
В офисном здании, где столько лет усердно трудилась, чтобы прокормить себя с дочерью и обеспечить нам более-менее достойную жизнь, ничего не изменилось. Те же стеклянные двери, тот же строгий охранник на входе, который кивнул мне, узнав. Бывшие коллеги из числа курящих, вечно торчащих на крыльце, встречают у входа, радостно улыбаются. Машут руками, окликают.
Ольга из бухгалтерии, вечно взлохмаченная, с сигаретой в зубах, подбегает обняться. Радуются моему внезапному визиту и тут же спрашивают, уж не надумала ли я вернуться, мол, без тебя тут скучно стало, начальство новое достало. Отвечаю на автомате, выдавливая улыбку, что и рада бы, мол, но обстоятельства складываются иначе, пока не до того.
Мне и правда очень хотелось бы снова оказаться здесь, среди этих приятных, в большинстве своём, людей, в этой привычной суете, среди проектов и звонков. Но есть поговорка, горькая и мудрая, что в одну реку нельзя войти дважды. Очевидно, что теперь она и меня касается самым прямым образом. При всём желании снова работать в «Сфера Медиа» мне уже не светит. Ни сейчас, ни потом. До тех пор, по крайней мере, пока здесь генеральным директором восседает господин Аристов. Мой бывший шеф, бывший любовник и, к сожалению, биологический отец моей похищенной дочери. Кровь стынет в жилах от этой мысли.
Стоит вспомнить о Кате, как боевое настроение почти улетучивается, ноги становятся ватными, а в груди образуется противная, тянущая пустота. Хорошо, моя внутренняя казачка, та, что помогала выживать в самые трудные времена, не умеет слишком далеко отступать. Она возвращается, сжимая кулаки, пока поднимаюсь на лифте на «начальственный» третий этаж. А барышня, вторая половинка моей души, мягкая и ранимая, пугливо прячется где-то глубоко внутри, стараясь не показываться на глаза. Она теперь может только всё испортить – расплачется, размажет тушь, задрожит, а слабой сейчас быть нельзя ни в коем случае. Ни-ни.
Вот я уже на этаже, где всегда царит особая, гробовая тишина, где все ходят на цыпочках, боясь произвести лишние звуки, чтобы не потревожить топ-менеджмент. Но мне теперь тут бояться совершенно нечего! Терять больше нечего, кроме Кати. Я громко вбиваю каблуки в ковёр, шагая до приемной Аристова. Бум-бум-бум, как выстрелы. Мне на покой нынешних начальников теперь глубоко наплевать, чем бы они там не занимались в своих роскошных кабинетах, кого бы не принимали и какие бы сделки не обсуждали.
Секретарь шефа, Анна Евгеньевна, при моём появлении удивленно вскидывает голову, и очки чуть не падают с носа. Она явно не ожидала меня здесь увидеть. Да и кто бы ожидал?
– Здравствуйте, Лена, – говорит она растерянно, подняв брови вверх. – Какими судьбами?
– Доброе утро, Анна Евгеньевна! – бросаю ей максимально бодрым, даже нагловатым тоном, не останавливаясь ни на секунду и направляясь прямиком к двери апартаментов Аристова. Дубовая, тяжелая, с латунной ручкой.
– Лена? Лена, вы куда?! – вскакивает Анна Евгеньевна со своего кресла и буквально устремляется ко мне, чтобы перехватить, загородить проход. Она хорошая женщина, добрая, мы всегда ладили, но у неё работа такая, собачья по сути: предугадывать желания шефа, организовывать его график, а также охранять его покой от таких, как я, непрошенных, незваных посетителей, которые могут нарушить его царственный покой.
Останавливаюсь в шаге от двери. Поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза тяжелым, немигающим взглядом и хмуро, чеканя каждое слово, отвечаю голосом, который не подразумевает отказа или возражений.
– Я иду к шефу. По очень важному, личному делу. Не мешайте мне, пожалуйста. Я ненадолго.
– Но Лена, у него совещание, он занят, там люди, – лепечет она, но в ее глазах уже читается неуверенность. Видит мое состояние, колючий взгляд и понимает, что просто так я не уйду.
– Мне плевать, Анна Евгеньевна. Отойдите, – говорю тихо, но так, что она отступает на шаг, пропуская. Рука ложится на холодную ручку двери. Сердце колотится где-то в горле. Сейчас или никогда. Толкаю дверь.
Анна Евгеньевна хмурится, но в её глазах вижу понимание. Она-то наверняка в деталях знает, отчего мне пришлось так быстро уволиться отсюда. И этот взгляд выдает, что секретарь меня мысленно поддерживает. Но никогда вслух этого не сделает. Она перед пенсией боится работу потерять ещё сильнее, чем я. Мне-то найти новую будет нетрудно, а ей практически невозможно. Потому Анна Евгеньевна молча сдвигается в сторону и делает вид, что меня тут вообще нет.