«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 21
Выехала на магистраль, осторожно повернув, стараясь не разбудить задремавшую Катюшу, и не проехала и десяти километров, как меня остановил гаишник. Мне это показалось странным: дорога почти пустая, он же видел, что за рулём женщина. Обычно нас не тормозят. Меня так вообще за десять лет останавливали всего дважды, один раз сказали, что похожая машина в угоне, второй с 8 марта поздравили.
А тут вдруг офицер заявил, что я сначала превысила скорость (но это ложь, потому что со мной ехала Лена с дочкой, и ни за что не стала бы рисковать их жизнями, потому не превышала скорость в 90 км в час), а потом не пропустила большой грузовик, выскочила прямо перед ним, подрезала, создала аварийную ситуацию. Потом он заявил, что будет оформлять протокол, взял мои документы и пошел в свою машину.
Я, не имея большого опыта общения с полицией, немного растерялась и, последовав за ним, включив «дурочку», стала оправдываться, тараторя сбивчиво: мол, в детский садик опаздываю, дочка ждет, одна она там, наверное, уже плачет, воспитательница звонила, нервничает. Но потом вдруг в голове кольнуло холодной иглой: «Что значит «не пропустила»? Это как вообще? Будь так, грузовик, огромный, как стена, с железной мордой, размазал бы мою малолитражку по асфальту в лепешку! От меня бы мокрое место осталось!» Да и о чём речь вообще, не было никакого грузовика!
Хотела было начать спорить с офицером, уже рот открыла, но тот, похлопав моими документами об свою твердую, мозолистую ладонь, неожиданно устало протянул их в окно:
– Ладно, езжайте. И поаккуратнее.
Взгляд у него был странный, отстраненный, будто мысли его были где-то далеко.
***
Света находилась около машины ГИБДД слишком долго. Секунды тянулись, как жвачка, прилипшая к подошве, как растаявшая смола на солнцепеке. Я смотрела на темный силуэт сестры за стеклом патрульной машины и нервно покусывала губу. В салоне было тихо, только Катя посапывала в детском кресле, утомленная долгой дорогой. Я уже собралась с духом, чтобы выйти и пойти узнать, в чем дело, как вдруг краем глаза заметила какое-то движение в зеркале заднего вида.
Но стоило мне протянуть руку к дверце, чтобы открыть её и пойти проведать сестру, как неожиданно начинает происходить что-то безумное. Сначала мне показалось, что это ветер колышет кусты возле обочины – обычное дело на трассе. Но нет. Из придорожных зарослей, бесшумно, словно тени, словно порождение ночного кошмара, выскакивают двое крупных мужчин в черных масках. Они одеты во всё черное и выглядят, как призраки, как материализовавшийся ужас, который преследует меня в самых страшных снах.
Я замечаю их слишком поздно, когда они оказываются возле самой машины. Резко, почти одновременно, раскрывают обе правые двери. Салон мгновенно наполняется вечерней сырой прохладой. Один, здоровый бугай килограммов под сто, настоящий медведь в черной куртке, вырывается внутрь, одной огромной, потной ладонью, пахнущей табаком и металлом, зажимает мне рот и наваливается всей тушей, прижимая к креслу с такой силой, что хрустят позвонки. Мгновенно лишаюсь возможности говорить и даже дышать – грудь сдавлена, ребра, кажется, трещат, легкие горят огнем.
Пытаюсь вырваться, закричать, во мне начинает бушевать паника, дикая, животная, я дергаюсь так сильно, насколько могу, бью локтями, брыкаюсь ногами, но чертов ремень безопасности впивается в грудь и живот, перекрывая кислород, да ещё здоровый мужик не оставляет мне ни малейшего шансов. Его вес просто расплющивает меня.
«Катя! Катя!» – мычу я сквозь его вонючую ладонь, которая залепила мне рот, вдавливая крик обратно в глотку. Сердце вот-вот из груди выпрыгнет, я продолжаю бессмысленные попытки освободиться, ногти царапают его рукав, скользя по плотной ткани, и… вдруг замираю: ощущаю у горла жесткий, ледяной предмет. Металл впивается в нежную кожу под подбородком.
– Тихо, тварь! Завали и не дергайся, – рычит мужик мне прямо в ухо, горячее дыхание обжигает щеку, воняя перегаром, смешанным с чесноком и табаком. – Или прирежу. Поняла?!
Дрожа от ужаса, прекращаю биться, но меня продолжает колотить нервная дрожь, крупная, как при ознобе, когда температура выше тридцати девяти. Ведь я слышу, как позади меня раздается короткий, приглушенный детский вскрик, а потом звуки возни и быстро удаляющиеся шаги по гравию. Краем глаза, сумев немного повернуть голову и рискуя быть порезанной, чувствуя, как лезвие царапает кожу, вижу в боковое зеркало, как второй мужик, долговязый и верткий, тащит на руках Катю, крепко прижав к себе, зажимая ей рот своей лапищей. Ее курточка, которую я так долго выбирала в магазине, синим пятном мелькнула в сумерках и исчезла, словно и не было.
Дёргаюсь инстинктивно всем телом, вытаращив глаза от ужаса. Но нож у горла не дает даже слова произнести. Он готов врезаться в кожу, чувствую этот холодный опасный нажим. Если дёрнусь чуть сильнее, то хлынет горячая и липкая кровь, жить мне останется пара минут, не больше. Я представляю, как Катя остается одна, сиротой.
– Сиди тихо, как мышь, – снова шипит мужик. – Иначе девчонке конец. Мы не шутим. В полицию не вздумай звонить, узнаем – она умрёт. Поняла? Кивни.
Я еле заметно киваю, боясь пошевелиться, чувствуя, как лезвие чуть отходит от горла. Бугай резко, с отвращением, швыряет меня обратно в кресло, помахивая перед глазами острой гранью ножа, которая тускло блеснула в свете приборной панели, и, стремительно развернувшись, довольно резво для его жирного тела бежит к машине ГИБДД, откуда доносится звук заводящегося мотора. Я разеваю рот, как выброшенная на берег рыба, хватая воздух, который кажется мне живительным нектаром, утирая слезы рукавом, и не могу ничего сказать. В горле стоит тугой, колючий ком, который душит сильнее любой руки, не дает вздохнуть.
Я не понимаю, что мне делать дальше. Мысли путаются, разбегаются, как тараканы от света, как ртуть по полу. Так и продолжаю сидеть, уставившись в одну точку на руле, на эмблему, которая расплывается в слезах, и ощущение, что я воздушный шар, из которого резко выпустили воздух – пустая, никчемная оболочка, не сумевшая спасти единственного ребенка.
Мне физически плохо, кружится голова, сильно болит сдавленная грудь. Сил хватает только на то, чтобы дрожащими пальцами, которые не слушаются, словно чужие, отстегнуть ремень безопасности и выбраться из машины. Ноги не держат, они ватные, подкашиваются. Не сделав двух шагов по гравию, который впивается в ладони, я падаю на колени, обдирая их до крови, и начинаю рыдать навзрыд, в голос, не стесняясь и не сдерживаясь, воя, как раненый зверь.
Мне кажется, это я виновата. Надо было сопротивляться. Кусаться, царапаться, орать! И ещё мне жутко страшно за мою маленькую девочку, которую у меня забрали те зверские типы. Тьма смыкается вокруг, и только фары проносящихся мимо машин выхватывают из темноты мою скорченную фигуру, но плевать, кто видит и что думает.
– Лена, Леночка, вставай, – раздается сквозь пелену слез встревоженный голос сестры, я поднимаю на неё мокрые, опухшие, красные глаза, которые щиплет от соли. Она бледна, губы дрожат, её всю трясет нервная лихорадка, руки ходят ходуном, пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. Но крови на ней не видно, слава богу, хоть что-то, значит, не пострадала физически.
Только вижу на запястьях несколько крупных, багровых синяков, отпечатки пальцев – кажется, её держали и очень сильно, выкручивали руки, заламывали за спину. Пока осматриваю сестру, пытаясь прийти в себя и сфокусировать зрение, сквозь слезы и пелену ужаса, навстречу мимо нас на бешеной скорости, визжа покрышками, проносится машина ГИБДД. Та самая, бело-синяя, с мигалкой.
Она улетает в ночь, и её стоп-сигналы кажутся мне кровавыми глазами дракона, уносящего мое дитя. Тут меня простреливает новая волна ужаса, острая, как тот нож у горла: я понимаю: они увозят мою Катюшу! В этой проклятой машине! Сейчас! Немедленно!
– Света… – стараясь подавить душащие рыдания, еле выдавливаю, вставая с колен на ватных ногах и прижимаюсь к её груди, вцепляюсь в куртку мертвой хваткой, как утопающий за соломинку. – Они… украли Катю! Увезли! Понимаешь?! Мою Катю! – и реву в три ручья, не могу остановиться, трясясь всем телом, захлебываясь слезами.
Светлана, несмотря на свою дрожь, на свою бледность, действует решительно, как солдат на поле боя. Отводит обратно к машине, усаживает в нее, сама садится за руль.
– Мы её обязательно вернем, слышишь? – говорит твердо, чеканя каждое слово, и голос такой уверенный, стальной, не терпящий возражений, что мне поневоле хочется ей верить, вцепиться в эту веру, как в спасательный круг, как в последнюю надежду. – А тех уродов, кто это сотворил, найдем и накажем. Слышишь меня? Накажем!
– Давай их догоним сначала! – почти кричу на неё.
Света, будто опомнившись, поворачивает ключ зажигания, но… неожиданно внутри мотора лишь раздаются щелчки, и больше ничего не происходит.
– Что случилось? – спрашиваю сестру.
– Аккумулятор сел, – растерянно говорит она. – Боже! В такой момент… – она с силой стучит ладонями по рулю, но какой смысл наказывать бездушную железку?
Некоторое время мы молчим, С ужасом понимая, что с каждой минутой Катя становится все дальше и дальше.
– Кто это мог сделать? Кому нужна моя дочка? – спрашиваю я, пытаясь успокоиться и мыслить рационально, хотя это страшно трудно. Хорошо, моя внутренняя казачка запретила реветь, и дальше вытираю лицо влажными салфетками, найденными в бардачке.
– Мне кажется, это твой бывший шеф Аристов сделал, – говорит Света тихо, но уверенно.
– Но как он мог? Зачем ему Катя? – я отшатываюсь, не веря своим ушам, чувствуя, как внутри закипает новое, незнакомое мне чувство – холодная ярость. – Он ведь женатый, многодетный отец! У него трое сыновей, для чего ему моя девочка?!
– Я пока не знаю, Лена. Но это слишком профессионально для простых похитителей. И машина ГИБДД… это не спроста, тут что-то нечисто, какая-то крупная игра. Подстава. И эти рожи в масках… они знали, что делали.
– А ты? Где ты была всё это время? – я отодвигаюсь от сестры и в упор смотрю ей в глаза, в которых плещется боль и страх, смешанный с решимостью. На меня вдруг накатывает злая, беспомощная, выжигающая душу злость, которую нужно на кого-то выплеснуть. – Где ты была, пока мою дочь крали?! Почему ты не вышла раньше?! Почему не помогла?! Ты же там сидела целую вечность! О чем ты думала?
– Успокойся, – отвечает Света, стараясь сдерживаться. – Я была в машине гаишников. Когда те мужики напали на вас, эти двое приставили мне пистолет к голове и сказали, чтобы смотрела вниз. Один из них даже схватил за руки и держал, видишь? – она показала мне синяки.
– Прости, пожалуйста, – мой градус злости падает до нуля. – Я думала, что ты…
– Смотрела и ничего не делала? – спрашивает Света. – Это не так. Ты и Катя – вы теперь два моих самых близких человека. И пусть я об этом узнала всего несколько дней назад, это неважно. Мы – семья, понимаешь? Родная кровь, а это… сильнее всего на свете!
Она смотрит на меня, и я слышу, как часто и гулко бьется её сердце.
– Может, позвонить в полицию? – спрашиваю.
– Нельзя. Те гаишники сказали: если сообщим в органы, Катя умрёт, – говорит Света.
После этих слов мне становится плохо. Сестра тянется назад за сумочкой, вытаскивает из нее бутылку воды, помогает мне напиться. Постепенно становится чуть получше.
– Поехали домой, надо понять, как действовать дальше, – говорит Света.
Я полностью опускаю стекло и ловлю горячим лицом прохладный воздух. Он помогает немного прояснить сознание.