В 1979 году на встрече со зрителями Олег Даль произнес фразу, которая стала ключом к пониманию всей его судьбы: «Я всё ищу, ищу и ищу чего-нибудь. Мне не хочется застаиваться…». Это многократное «ищу» не было красивой метафорой – оно определяло его образ жизни. Он искал роли, театры, формы существования в искусстве и за его пределами. Писал, рисовал, много читал, размышлял, вёл дневники. Его постоянно преследовал страх внутреннего застоя – потери живого импульса.
На той же встрече зрители попытались поддержать актёра запиской: «У Вас не должно быть плохого настроения. Мы вас все очень любим!». Ответ Даля был неожиданно резким и честным: он попросил позволить ему в 38 лет оставаться таким, какой он есть – по крайней мере, в жизни. В ролях он другой, и именно это, по его словам, главное. За этой репликой скрывалась не капризность, а принцип. Для него было жизненно важно сохранить себя, не подменить внутреннюю правду внешним благополучием.
Что означало для Даля «сохранить себя»? Прежде всего – не предавать собственное ощущение правды. Он признавался, что сначала играть было легко – благодаря актёрскому нахальству в хорошем смысле слова: лёгкому, искромётному, свободному. Но с годами становилось «всё труднее и труднее». Почему – он не объяснял. В этом молчании угадывались нарастающая ответственность, болезненная чуткость и понимание цены компромиссов.
Его талант не вписывался в традиционные каноны. Он сам ломал устоявшиеся представления об актёрстве, свободно переходил от жанра к жанру, не признавая жёстких рамок. При этом он тонко чувствовал, стоит ли ему браться за роль, и никогда не шёл против внутреннего сопротивления.
«Не вписываюсь я в их систему»
Эта фраза, записанная Далем в дневнике, стала итогом его столкновений с кинематографической и театральной системой. История с ролью Хлестакова в фильме «Инкогнито из Петербурга» показательна. Сначала актёр обрадовался предложению – Хлестаков был его мечтой. Но узнав, что Городничего будет играть Анатолий Папанов, Даль понял: их художественные системы несовместимы. И отказался, несмотря на соблазн.
Похожая ситуация произошла с фильмом «Экипаж». Прочитав сценарий, он сразу почувствовал – это не его история. Но под давлением режиссёра начал сниматься. Две недели мучений закончились воспалением лёгких и разрывом по взаимному согласию. Однако последствия оказались тяжёлыми. Отказ повлёк за собой травлю со стороны чиновников «Мосфильма».
А. Гуревич, о котором на студии говорили, что «хорошего человека Адольфом не назовут», кричал на актёра как на мальчишку, грубил. Даль стоял молча, сжав кулаки. Позднее, уже дома, он признавался, что тогда с трудом сдерживал желание ударить. Это хамство ранило его глубоко и болезненно – он переживал случившееся как личное унижение. Пытаясь хоть как-то справиться с собой, он несколько раз садился писать письмо чиновнику, но каждый раз рвал листы и выбрасывал их, понимая, что слова не способны снять внутреннее напряжение и горечь.
Позже он напишет в дневнике:
«Нет, не вписываюсь я в их систему. Систему лжи и идеологической промывки мозгов. Чувствуют врага в искусстве. Правильно чувствуют. Я – в каждой роли я. Но забывают закон: Чиновник правит, но не вечно. Ну, что ж, мр*зь чиновничья, посмотрим, что останется от вас, а что от меня!». Цитата из книги «Олег Даль. Я – инородный артист», Наталья Галаджева.
Унижения, хамство, негласный запрет на съемки – всё это впоследствии Даль переживал крайне болезненно. Его фактически поставили перед выбором – либо играть то, что дают, либо не сниматься вовсе. Спасением стал «Ленфильм», где жёсткие московские правила не действовали.
Не просто игра
Олег Даль никогда не «работал на публику». Он не стремился понравиться – он стремился увлечься сам и заразить этим состоянием других. Он звал за собой, но не принуждал. В его игре всегда ощущалась внутренняя свобода.
Комедийные жанры давались ему особенно легко – от лирико-философской сатиры «Приключений принца Флоризеля» до эксцентрики «Не может быть» и шекспировского гротеска «Двенадцатой ночи». Он владел каскадами юмора, сложной пластикой, точным ритмом, но за всем этим всегда стояло нечто большее – личное переживание.
Поэтому он сам отказывался от популярных проектов. Так было с «Иронией судьбы». Уже при первой беседе с Эльдаром Рязановым Даль честно сказал, что его не нужно рассматривать, возраст не тот. Несмотря на это были назначены пробы, которые состоялись блестяще, но режиссёр понял – актёр был прав. Так же сложилась история с фильмом «Тиль». Герой заинтересовал Даля, но требовалось буквально следовать каждой букве романа. Это лишало образ свободы – и актёр решил, что это не его проект.
Тот, кто понял и поддержал
В переломный момент жизни – накануне ухода из театра – судьба свела Даля с Григорием Козинцевым. Роль Шута в «Короле Лире» стала для актёра не просто новой работой, а точкой опоры. Козинцеву не нужны были пробы, он сразу отвердил артиста.
Режиссёр искал подходы к образу вместе с Далем, не давил, не указывал, как играть. Он видел, с каким тонким и ранимым организмом имеет дело. Видел изящество пластики, иронию, болезненную отзывчивость души. Именно Козинцев позволил Далю осознать масштаб собственного дарования. Формально не трагической актёр, получив роль Шута, раскрылся по-новому.
Козинцев прощал ему то, что не прощал другим. Даже за сорванную сложнейшую съёмку он взял всю вину на себя, сказав о Дале: «Мне его жаль. Он – не жилец». Эти слова прозвучали страшно и пророчески.
Подробнее о жизни артиста читайте в книгах «Олег Даль. Я – инородный артист» Натальи Галаджевой и «Мой друг – Олег Даль. Между жизнью и смертью» Александра Иванова.