Прошло пять лет.
Пять лет — это тысяча восемьсот двадцать пять дней. Если считать по утрам, когда просыпаешься и первая мысль не о ней. Если считать по вечерам, когда засыпаешь и не прокручиваешь в голове старые разговоры. Если считать по праздникам, когда телефон молчит, и ты вдруг понимаешь, что уже не ждёшь.
маме
Сначала было больно. Так больно, что я просыпалась ночью и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри что-то пульсирует — тёмное, тяжёлое, живое. Потом стало привычно. А потом стало тихо.
Я научилась жить без матери.
Это не значит, что я её вычеркнула. Это значит, что расстояние стало частью меня, как родинка или линия на ладони. Оно не болит, но ты знаешь, что оно есть. Ты просто перестаёшь его трогать.
Я вышла замуж.
Саша появился через два года после того разговора в магазине, после её ледяного «здравствуй» и его победной усмешки. Он был тихим, надёжным, не пытался меня лечить или спасать — просто был рядом. Когда я рассказывала ему про маму, он слушал и не говорил: «Помиритесь, она же мать». Он говорил: «Ты сама знаешь, как тебе лучше».
Мы расписались в загсе в будний день, без гостей, без белого платья. Я была в светло-сером костюме, он — в тёмном пиджаке. Мы поехали в кафе, ели мороженое и смеялись, потому что у меня на паспорт приклеилась фотография, где я вышла с закрытыми глазами.
Через год родилась Алиса.
Я смотрела на неё в родзале — сморщенную, красную, орущую — и думала: я никогда не заставлю её выбирать между мной и собой. Никогда не поставлю её перед фактом: или ты принимаешь мой выбор, или ты мне не дочь. Я буду другой.
Я буду другой.
Мы купили квартиру в новом районе, далеко от маминых мест. Там, где я выросла, остались старые тополя, скамейки с облупившейся краской, магазин, где мы столкнулись в последний раз. Сюда, в спальные кварталы с одинаковыми высотками и детскими площадками, прошлое не доходило.
Мама изредка появлялась в новостях родственников.
Тётя Зина звонила раз в полгода и сообщала: «Мать твоя с Виктором на море ездили. Загорела, поправилась. Весёлая такая». Или: «Машину купили, представляешь? Серебристую. Он за рулём, она рядом сидит». Или: «На юбилей к троюродной сестре ходили. Она в новом платье была, все спрашивали, где купила».
Я слушала и удивлялась, что внутри ничего не ёкает. Ни боль, ни обида, ни ревность. Только лёгкое, почти безразличное: «Ну и хорошо. Пусть».
Я перестала ждать.
Это трудно объяснить тем, у кого с матерями всё нормально. Это как перестать дышать через больной зуб — ты так долго прикусывал его языком, проверяя, болит ли ещё, что однажды просыпаешься и понимаешь: язык лежит спокойно, зуба ты не чувствуешь. Он есть, но его нет.
А потом — звонок в дверь.
Обычный вторник, шесть вечера, конец ноября. За окном темно, в окнах соседнего дома горят жёлтые квадраты, на детской площадке пусто. Я кормила Алису ужином — она капризничала, не хотела есть брокколи, размазывала пюре по тарелке и требовала мультики. Саша читал новости в телефоне, одним глазом следя за дочкой. В кухне пахло жареными котлетами и чем-то тёплым, домашним.
Звонок был резким, неожиданным — мы никого не ждали, курьер уже приходил утром, соседи обычно стучали, а не звонили.
Я вытерла руки о полотенце и пошла открывать.
Открыла дверь — и замерла.
На пороге стояла мама.
Она постарела. Боже, как она постарела. Это была не та женщина, которая пять лет назад смотрела на меня в магазине с ледяным превосходством. Не та, которая поправляла причёску перед зеркалом и говорила: «Я ещё ого-го». Передо мной стояла чужая, старая, уставшая женщина.
Волосы, которые она всегда красила в тёплый каштановый, теперь были седыми. Не благородно-седыми, как в рекламе дорогих красок, а тусклыми, желтоватыми, стянутыми в жидкий пучок на затылке. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные мешки, губы потрескались. Она куталась в старое пальто — я помнила его ещё с тех времён, когда мы жили вместе. Коричневое, с потёртыми рукавами, на пуговице не хватало одной.
— Здравствуй, дочка, — сказала она тихо.
Голос был не тот. Не ледяной, не уверенный, не тот правильный голос, которым она объясняла соседкам, какая я неблагодарная. Голос был надломленный, хриплый, с какой-то старческой дрожью, которой раньше не было.
Я молчала.
Просто стояла и смотрела. Пять лет. Пять лет тишины. Пять лет я представляла эту встречу — в метро, в магазине, на улице. Думала, что скажу, как посмотрю. А теперь стояла и не могла выдавить ни слова.
— Можно войти?
Я посторонилась.
Она вошла. Остановилась в прихожей, огляделась — и вдруг я увидела, как по её щеке потекла слеза. Она не всхлипывала, не вытирала, просто стояла и плакала, глядя на маленькие розовые ботинки Алисы, стоящие у порога. Рядом с ними — мои сапоги, Сашины кроссовки, игрушечная коляска, которую дочь забыла вчера.
— Я одна, — сказала она.
Голос сорвался. Она подняла на меня глаза — и в них было столько боли, что у меня внутри что-то дрогнуло. Старое, забытое, детское.
— Виктор ушёл. Полгода назад. Собрал вещи и ушёл.
Я молчала.
— К молодой. Тридцать лет, представляешь? Сказал, что я старая, что он устал, что хочет жить для себя. Собрал вещи и ушёл. Даже не объяснил толком.
Она говорила, и слова падали в тишину прихожей, тяжёлые, как камни. Я смотрела на её руки — они дрожали. Раньше у неё не дрожали руки.
— Я думала, он навсегда. Мы же столько лет. Я для него всё. А он...
Она замолчала, прикусила губу. Слезы текли уже по-настоящему — не те, красивые, которые можно показать соседкам, а настоящие, старческие, бессильные.
Мы прошли на кухню.
Саша, увидев её, тихо встал, взял Алису на руки и ушёл в комнату. Перед этим взглянул на меня — коротко, вопросительно. Я кивнула: всё в порядке. Хотя ничего не было в порядке.
Я поставила чайник. Мама сидела за столом, теребила край скатерти и не поднимала глаз. В кухне всё ещё пахло ужином, но запах вдруг стал чужим, неправильным.
— Я дура, — сказала она вдруг.
Я обернулась. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку на скатерти.
— Я была дурой. Прости меня.
Чайник закипел, щёлкнул выключатель. Я наливала воду в чашки и думала: пять лет. Пять лет я ждала этих слов. Представляла этот момент — как она войдёт, скажет, а я... А я что? Прощу? Не прощу? Захлопну дверь?
— Он меня настроил против тебя, — продолжала мама, и в голосе её появились знакомые нотки. Те самые, жертвенные. Я узнала их сразу, хотя не слышала пять лет. — Говорил, что ты эгоистка, что ты меня не любишь, что я тебе не нужна. Говорил, что ты только деньги тянешь, что у тебя своя жизнь, а на меня тебе наплевать.
Я села напротив. Поставила перед ней чашку. Чай был слишком горячим, пар застилал лицо.
— Я верила, — она подняла на меня глаза. — Понимаешь? Я ему верила. Потому что он был рядом. Каждый день. Говорил мне хорошие слова, заботился, обещал, что состаримся вместе. А ты... ты была далеко. Ты звонила редко. Ты не приезжала.
— Ты сама сказала не звонить, — тихо ответила я. — Ты сама сказала: «Живи своей жизнью».
Она отмахнулась, будто это была мелочь.
— Я тогда была не в себе. Сама не знаю, что на меня нашло. Он же постоянно капал на мозги: «Она тебя не уважает, она тебя не ценит, она только делает вид, что заботится». Я и поверила. Думала, раз он рядом, значит, он прав. А ты далеко — значит, ты виновата.
Я молчала. Внутри было пусто. Совершенно пусто.
— Ты простишь меня? — она подняла глаза. В них стояли слёзы — настоящие, тяжёлые, старческие слёзы. Они скатывались по морщинам, падали на скатерть, оставляли тёмные пятна.
Я смотрела на неё и вдруг увидела всё, как на ладони.
Она не изменилась. Она просто осталась одна.
Если бы Виктор не ушёл, она бы никогда не пришла. Если бы ей было хорошо, если бы он заботился о ней, если бы они по-прежнему ездили на море и покупали машины, я бы так и осталась для неё «неблагодарной дочерью». Она бы рассказывала соседкам, какая я плохая, и они бы кивали, и ей было бы тепло от этой общей правоты.
Она пришла не потому, что поняла. Она пришла потому, что ей стало страшно. Потому что старость навалилась, потому что некому подать воды, потому что в пустой квартире по ночам сквозняки и никто не позвонит, не спросит, как дела.
— Ты поэтому пришла? — спросила я тихо. Голос прозвучал ровно, без злости, без обиды. Просто вопрос. — Потому что тебе не к кому больше идти?
Она вздрогнула.
Отвела взгляд.
— Я твоя мать, — прошептала она.
— Я помню, — сказала я.
В кухне было тихо. Только чайник иногда попыхивал остывающим паром, да где-то за стеной смеялась Алиса. Саша, наверное, включил ей мультики, и она хохотала над глупыми приключениями свинки или зайца.
Я вдруг поняла страшную вещь.
Я её больше не люблю.
Не потому что злюсь. Злость прошла давно, она выгорела в первые два года. Не потому что помню обиды — память притупилась, и теперь те слова, те взгляды, те ледяные «здравствуй» вспоминаются как старая фотография, где все уже умерли.
Просто любовь ушла.
Она умирала долго. Пять лет, тысяча восемьсот двадцать пять дней. Каждый день по капле. Когда я переставала ждать звонка. Когда я переставала вздрагивать при виде номера тёти Зины. Когда я впервые засмеялась с Сашей и не подумала: «А маме бы понравилось». Когда родилась Алиса, и я смотрела на неё и чувствовала такую любовь, что захлёбывалась, — и в этой любви не было места для моей матери.
Любовь ушла, и от неё осталась только пустота. Сухая, выжженная пустота, где ничего не растёт. Ни злости, ни надежды, ни прощения. Просто пустота.
— Ты останешься? — спросила я. — Чай попьёшь?
Она кивнула, вытирая слёзы. Схватилась за чашку дрожащими руками, отпила маленький глоток.
Мы пили чай и говорили о погоде.
О том, что зима в этом году холодная. О том, что цены выросли. О том, что у соседей сверху опять прорвало трубу. О том, что в поликлинике теперь запись через интернет, а она не понимает, как это работает.
Ни о чём.
Я смотрела, как она держит чашку, и вспоминала другие руки. Те, которые гладили меня по голове, когда я болела. Те, которые поправляли мне ленту на выпускном. Те, которые держали мою ладонь, когда мы переходили дорогу.
И не чувствовала ничего.
Через час она ушла.
Я закрыла за ней дверь, прислонилась лбом к холодному косяку и стояла так долго-долго. Древесина пахла лаком и чем-то чужим. За дверью было тихо — она ушла, не оглянувшись.
Саша подошёл, обнял за плечи. Молча. Он умел молчать, когда нужно.
— Что ты решила? — спросил он тихо.
Я не ответила.
Потому что не знала.
Не знала, смогу ли сделать следующий шаг. Не знала, захочу ли открыть эту дверь снова. Не знала, есть ли во мне ещё что-то, кроме этой выжженной пустоты.
Я только знала, что теперь мяч на моей стороне. И что решение, которое я приму, изменит всё.
Я могу открыть дверь. Впустить её обратно. Попробовать построить что-то новое на том месте, где пять лет назад было пепелище. Могу кормить её ужином, водить к врачам, слушать её жалобы и пытаться вспомнить, каково это — называть кого-то мамой.
Или могу не открывать.
Могу оставить всё как есть. Тишину, покой, эту выжженную пустоту, которая стала моей кожей. Могу растить дочь, любить мужа, жить свою жизнь — ту, которую она сама велела мне жить пять лет назад.
Я не знала, что правильно.
Я только стояла в тёмной прихожей, прижималась лбом к холодному косяку и слушала, как за стеной смеётся моя дочь. Та, которую я никогда не заставлю выбирать между мной и собой.
И в этом смехе не было ответа.
Как бы вы поступили на месте героини — дали бы матери второй шанс или оставили всё в прошлом?
Напишите в комментариях. Мне важно ваше мнение.