— Ты могла бы быть помягче, — сказала мама, не глядя на меня. — Он старается.
Я тогда стояла у окна на её кухне и смотрела во двор. Всё было как обычно: облезлая скамейка, соседка с пакетом из «Пятёрочки», чья-то собака тянет поводок. Обычный вечер. Обычная кухня. Чайник шумит. Ничто не предвещало.
— Мам, я не обязана его любить, — ответила я. — Я просто не хочу, чтобы он решал, как мне жить.
Она резко поставила кружку на стол. Не швырнула — просто поставила. Но так, что ложка звякнула о блюдце.
— Вот именно. Не хочешь. Ты никогда ничего не хочешь, кроме себя.
Я обернулась. В её голосе не было истерики. Не было даже обиды. Только усталость и какое-то холодное раздражение.
— Я не понимаю, за что ты на меня злишься.
Мама наконец посмотрела на меня. И вот тогда это произошло.
— Потому что ты не принимаешь моего мужчину. А если ты не принимаешь его — значит, ты не принимаешь меня. Всё просто. Мне надоело выбирать. Поэтому я выбрала.
Я помню этот момент до мелочей. Как будто воздух стал гуще. Как будто звук в комнате приглушили.
— И что это значит? — спросила я тихо.
Она вздохнула, словно устала объяснять очевидное.
— Это значит, что если тебе так тяжело рядом с нами, то, может быть, тебе лучше жить своей жизнью. И не вмешиваться в мою. Я больше не хочу постоянных конфликтов. Ты мне больше не дочь, если не можешь быть частью моей семьи.
Она сказала это ровно. Почти спокойно. Без крика. Без паузы. Как будто произнесла: «Передай соль».
Сначала я даже не поняла.
— Что?
— Ты всё слышала.
Я стояла и смотрела на неё. На родное лицо. На морщинку между бровями, которая появилась у неё лет десять назад. На руки, которыми она когда-то заплетала мне косы. И не могла связать эти руки и эту фразу в одно целое.
"Ты мне больше не дочь."
Разве так бывает? Разве от дочерей можно отказаться, как от старой мебели?
— Мам, ты сейчас серьёзно? — я всё ещё надеялась, что это эмоции. Что она отступит. Скажет: «Я погорячилась».
Но она не отступила.
— Очень серьёзно. Мне шестьдесят лет. Я имею право на счастье. И если моё счастье тебя не устраивает — не приходи.
Вот так. Просто.
Всё началось год назад, когда в её жизни появился Виктор. Сначала я была даже рада. После папиной смерти она долго жила одна. Тосковала, звонила мне по вечерам, жаловалась на давление и одиночество. Я переживала. Уговаривала выйти в люди, записаться на танцы, в хор, хоть куда-нибудь.
Появился Виктор — и мама будто ожила. Новая причёска. Платья. Сияющие глаза. Я видела, как ей хорошо, и старалась поддерживать.
Пока Виктор не начал «заботиться».
— Тебе не стоит так часто ездить к дочери, — говорил он при мне. — У неё своя семья.
— Не надо ей помогать деньгами, — добавлял он. — Взрослая уже.
— Зачем ты хранишь старые вещи? Выброси. Начни новую жизнь.
И мама слушала. Сначала спорила. Потом замолкала. Потом соглашалась.
Я пыталась говорить осторожно.
— Мам, он слишком вмешивается.
— Он переживает за меня.
— Он настраивает тебя против меня.
— Не выдумывай.
А потом она перестала звонить первой. Перестала приезжать к внуку. Начала отменять встречи.
И каждый раз звучало: «Виктор считает…», «Виктор сказал…», «Мы решили…».
Мы.
Я не ревновала её к мужчине. Я ревновала её к этому «мы», в котором для меня больше не было места.
В тот вечер я пришла поговорить спокойно. Без претензий. Хотела просто сказать: «Мам, я не враг тебе. Я не против твоего счастья. Я против того, чтобы меня выталкивали».
Но, видимо, разговор уже был не нужен.
— Ты правда отказываешься от меня? — спросила я.
— Я отказываюсь от постоянного негатива. Если ты не можешь быть рядом нормально — значит, не надо быть рядом вообще.
Она встала и начала убирать чашки. Разговор был для неё закончен.
Я оделась медленно. Всё ждала, что она остановит. Скажет: «Останься». Но мама не вышла в коридор. Даже не попрощалась.
Я закрыла дверь сама.
На лестнице пахло кошками и старой краской. Я спускалась и чувствовала странную пустоту. Не было ни истерики, ни слёз. Только мысль: «Это ненадолго. Она остынет».
Я позвонила ей через два дня. Не ответила. Через неделю — короткое сообщение: «Нам нужно время».
Нам.
Потом я узнала от тёти, что мама говорит всем, будто я «не приняла её выбор», что я «устраиваю сцены», что «не даю ей жить спокойно». Люди кивали. Жалели её. Говорили: «Дети бывают неблагодарными».
Я слушала это и не узнавала себя в её рассказах.
Иногда ночью я прокручивала тот вечер снова и снова. Может, я сказала что-то лишнее? Может, тон был резкий? Может, надо было промолчать? Проглотить? Согласиться?
Но каждый раз возвращалась к одной мысли: разве любовь к матери означает согласие на всё?
Самым страшным было не то, что она выбрала мужчину. Самым страшным было то, как легко она вычеркнула меня. Без сомнений. Без борьбы.
Словно я — опция.
С тех пор прошло три месяца. Мы не общаемся. Я иногда набираю её номер и сбрасываю. Боюсь услышать холодный голос. Боюсь, что она скажет: «Я же всё объяснила».
Я всё ещё надеюсь, что однажды она позвонит и скажет: «Доченька, я была неправа».
Но с каждым днём эта надежда становится тоньше.
И иногда я ловлю себя на пугающей мысли: а вдруг она правда больше не считает меня дочерью?
Я тогда ещё не знала, что это было только начало.
Продолжение — завтра.
Я расскажу, что произошло дальше и как мама объяснила всем, почему отказалась от меня. И почему в этой истории «виноватой» оказалась именно я. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новую часть.
А вы как считаете — можно ли вычеркнуть собственного ребёнка из жизни из-за мужчины?
И если бы ваша мать сказала вам: «Ты мне больше не дочь», — вы бы стали бороться за неё… или закрыли бы эту дверь навсегда?