Марина стояла посреди тротуара, прижав ладонь к горлу, будто кто-то невидимый сжал ей дыхание, — и смотрела в спину мужа.
— Господи… — прошептала она. — Господи, какая же я дура.
Он шёл впереди — метрах в тридцати, не больше. Шёл медленно, чуть сутулясь, в старой куртке, которую она давно просила выбросить. Нёс белый аптечный пакет. Не оглядывался.
Он должен был быть в Самаре. Уже четвёртый день как в Самаре.
А он шёл по Ореховой улице, в двадцати минутах от их дома, и у него были усталые, опущенные плечи — такие, какие бывают только у людей, которые давно перестали бежать.
***
Всё началось в марте — или нет, раньше. Если честно, Марина не могла точно назвать день, когда между ними появилась трещина. Трещины вообще не появляются в конкретный день. Они прорастают, как корни под асфальтом — медленно, незаметно, а потом вдруг — хруст, и всё расходится.
Игорь работал инженером-проектировщиком в крупной строительной компании. Двенадцать лет. Стабильная зарплата, квартальные премии, корпоративы по пятницам. Марина работала администратором в стоматологической клинике — три через три, график удобный, коллектив сносный. У них была двушка в панельке, Мишка-третьеклассник с вечно развязанными шнурками, кот Филимон и кредит за машину. Обычная жизнь. Нормальная.
А потом Игорь стал уезжать.
— В Воронеж на неделю, — сказал он в марте, складывая рубашки в сумку. — Новый объект, нужен постоянный контроль.
Марина кивнула. Подумаешь, командировка. У Светки Кузнецовой из соседнего подъезда муж вообще вахтами ездит — по месяцу не бывает дома.
Светка Кузнецова… Вот с неё-то, пожалуй, и началась настоящая отрава.
Светка — это было отдельное явление природы. Ухоженная, загорелая, с новой машиной каждые два года. Её Андрей — какой-то там начальник отдела в нефтяной конторе — зарабатывал столько, что Светка не работала вообще. Ходила на йогу, водила детей в частную школу, а по вечерам устраивала на балконе чаепития с видом на закат, выставляя фотографии в соцсети с подписями вроде: «Мой мужчина знает, как сделать меня счастливой».
Марина листала эти фотографии и чувствовала, как внутри что-то скручивается — не злость даже, а какая-то тупая, ноющая тоска. Почему у них — так, а у нас — вот это? Панелька, сломанный кран, Игорь вечно в разъездах.
— Ну и что, — говорила ей мать по телефону, — зато твой не пьёт, не гуляет. Здоровый мужик, руки на месте. Чего тебе ещё?
Чего ещё? Марина и сама не знала. Но каждый вечер, когда она ложилась одна в остывшую кровать, а от Игоря приходило сухое «я устал, целую» — без фотографий, без голосовых, без живого тепла — что-то в ней надламывалось. Тонко, почти беззвучно.
***
К маю командировки стали постоянными. Воронеж, Казань, Нижний Новгород, Самара. Игорь присылал скупые сообщения — иногда одно в день. Марина просила фото: «Покажи, где ты, мне интересно!» — весёлые, с восклицательными знаками, с эмодзи-сердечками. Он отвечал: «Тут смотреть нечего», «Обычная гостиница», «Завтра покажу». Завтра не наступало.
Однажды, в конце июня, Марина набралась смелости и позвонила в приёмную его компании.
— Простите, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — мне нужно уточнить график командировок Бережного Игоря Александровича.
Пауза. Шелест бумаг. Голос — вежливый, равнодушный:
— Бережной Игорь Александрович у нас больше не работает. С февраля.
Марина положила трубку и минуту просто стояла на кухне, глядя в стену.
С февраля.
Полгода.
***
Ночью она не спала. Лежала и прокручивала всё: его лицо, когда он уезжал, — спокойное, будничное. Сумку с рубашками. Чмок в лоб. «Вернусь в четверг». И каждый раз — возвращался. Уставший, молчаливый, но возвращался. Привозил Мишке магнитики на холодильник — Казань, Воронеж, Самара. Магнитики.
Где он их брал?
Мысли были страшные, липкие, они лезли в голову, как тараканы на свет. Другая женщина. Конечно. Что ещё? Какая-нибудь двадцатипятилетняя с длинными ногами. Может, даже в Самаре — снял квартиру, живёт на два дома. Может, у неё уже ребёнок. Может…
— Мам, ты чего плачешь? — Мишка стоял в дверях в пижаме с динозаврами.
— Не плачу, сынок. Лук резала.
— Ночью?
— Иди спать, Миш.
Она решила, что будет молчать. Соберёт доказательства. Не станет той истеричкой, которая звонит мужу с воплями: «Я всё знаю!» — а потом оказывается, что не знает ничего. Она будет умной. Холодной. Как в кино.
***
Август. Жара плавила асфальт. Светка Кузнецова выложила фото из Турции — all inclusive, бассейн, коктейль в руке, Андрей рядом, белозубый, довольный.
— Счастливая, — вздохнула Марина, стоя в очереди в «Пятёрочке» с корзиной, полной акционных макарон.
И именно тогда, в эту секунду, поворачивая голову от экрана телефона к кассе, — она увидела его.
Игорь.
Он выходил из аптеки напротив. В простой рубашке и джинсах. Небритый. Похудевший.
Он должен был быть в Самаре. Четвёртый день.
У Марины подкосились ноги. Она поставила корзину на пол и вышла из магазина.
Он шёл по тротуару — не торопясь, как человек, которому некуда спешить. Она пошла за ним. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах.
Он свернул во двор — незнакомый, чужой. Подошёл к их машине — старой серебристой «Шкоде», — открыл заднюю дверь и сел. Просто сел на заднее сиденье, откинул голову и закрыл глаза.
Марина стояла за деревом, как партизан. Смотрела на него через пыльное стекло — и плакала.
Не от злости. От непонимания.
***
Она подошла через три минуты. Может, через пять — она не считала.
Открыла дверь со стороны водителя. Села. Тишина.
Игорь открыл глаза. Увидел её в зеркале заднего вида. И его лицо — Марина запомнила это на всю жизнь — не стало испуганным. Оно стало виноватым. Так выглядят дети, которых застали за враньём. Не за проступком. За враньём.
— Маришка… — сказал он хрипло.
— Ты не в Самаре, — сказала она. Не вопрос. Констатация.
— Нет.
— Давно не в Самаре?
— Я нигде не был, Марина. Ни в Казани. Ни в Воронеже. Нигде.
Пауза. Мимо проехал велосипедист, звякнул звонком. Где-то засмеялся ребёнок.
— Ты меня бросаешь? — спросила она. — У тебя кто-то есть?
Он поднял на неё глаза — красные, воспалённые, с такой болью, что Марину качнуло.
— Нет. Господи, Марина, нет. Никого. Посмотри на меня — какая женщина?
Он криво усмехнулся и провёл ладонью по лицу.
— Я уволился. В феврале. Меня… Нет, я сам. Написал заявление и ушёл. Я больше не мог. Двенадцать лет, Марин. Двенадцать лет я ненавидел каждый день. Каждое утро просыпался и думал — ещё один день, ещё один чертёж, ещё одно совещание, на котором меня имеют за каждую запятую. Я не мог дышать.
Марина молчала.
— Я хотел сказать тебе сразу. В тот же день. Пришёл домой, а ты стояла на кухне и говорила: «Светкин Андрей ей шубу купил, представляешь?» И я… Я не смог. Подумал — скажу завтра. А завтра — послезавтра. А потом стало поздно, и я начал врать. Про командировки. Про объекты. Про гостиницы. Покупал эти дурацкие магнитики в переходе метро и привозил Мишке.
Он замолчал. Сглотнул.
— А всё это время?.. — тихо спросила Марина.
— А всё это время я сидел тут. В машине. Ходил в кино — один, на дневные сеансы. Гулял. Пытался что-то найти — работу, себя, хоть что-нибудь. Отправлял резюме. Мне сорок три, Марин. Кому нужен инженер в сорок три без рекомендаций? Я ходил на три собеседования. На одном мне сказали: «Мы вам перезвоним». Не перезвонили. На другом — предложили зарплату вдвое меньше. На третьем менеджер был моложе Мишки. Ну, почти.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая, жалкая.
— А деньги? — Марина вдруг осознала. — На что мы живём?
— Накопления. Помнишь, я говорил, что премию не дали в апреле? Дали. Раньше. Мне выплатили всё при увольнении. Плюс я брал подработки — чертежи на фрилансе. Немного. Но хватало. Я следил, чтобы ты не заметила.
Марина закрыла лицо руками.
— Полгода, Игорь. Ты врал мне полгода. Я думала… Господи, чего я только не думала. Я не спала ночами. Я звонила в твою контору!
— Знаю. Мне бывший коллега написал.
— И ты молчал?!
— Мне было стыдно! — Он почти крикнул, и голос его сорвался. — Мне было так стыдно, что я — неудачник. Что мне сорок три, и я сижу в машине, пока моя жена работает. Что я не Андрей Кузнецов с его нефтяной зарплатой. Что я не могу купить тебе шубу. Что Мишке скоро нужен репетитор по английскому, а я экономлю на обедах и ем булку в парке.
Тишина. Долгая, страшная.
— Твои сообщения, — сказал он вдруг, тихо, почти шёпотом. — «Покажи, где ты, мне интересно». С сердечками. Я сохранил каждое. Каждое, Марин. Открывал и читал, когда сидел тут, в этой дурацкой машине. И думал — она ещё любит. Она ещё ждёт. Может, простит.
Он поднял на неё глаза.
— Ты простишь?
***
Марина вышла из машины. Обошла её. Открыла заднюю дверь и села рядом с ним — на то же продавленное сиденье, где он, видимо, спал все эти месяцы, судя по смятому пледу и подушке в углу.
Она взяла его за руку. Его пальцы были холодные — в августе, в тридцатиградусную жару.
— Ты — идиот, — сказала она. — Редкий, клинический идиот.
— Знаю.
— Ты мог мне сказать.
— Мог.
— Я бы не стала тебя попрекать.
— Я знаю. Я боялся не попрёков. Я боялся увидеть в твоих глазах разочарование. Что ты посмотришь на меня — и увидишь проигравшего.
Марина сжала его ладонь.
— Я смотрю на тебя сейчас. Знаешь, что я вижу?
Он молчал.
— Я вижу человека, который полгода ел булки в парке, чтобы его семья ни в чём не нуждалась. Который врал — да, паршиво врал, бездарно, — но не из подлости. Из страха. Из любви. Из дурацкой, нелепой, мужской гордости.
Она помолчала.
— А знаешь, что я ещё вижу? Что у Светки Кузнецовой — шуба и Турция. А у меня — муж, который сохраняет мои сообщения с сердечками и читает их в машине. И мне не нужна шуба.
Игорь уткнулся лбом в её плечо. Его плечи тряслись. Он плакал — беззвучно, страшно, как плачут мужчины, которые полгода держали всё внутри.
— Домой, — сказала Марина. — Поехали домой. Сядешь за руль, я рядом. И мы поедем. Завтра разберёмся. Всё разберём — работу, деньги, резюме. Вместе. Слышишь? Только вместе.
Он поднял голову. Кивнул. Вытер лицо рукавом куртки — той самой, которую она просила выбросить.
Пересел на водительское сиденье. Повернул ключ зажигания. Старая «Шкода» кашлянула и завелась.
— Марин…
— Что?
— Спасибо, что пошла за мной. А не от меня.
Она ничего не ответила. Просто положила руку ему на колено — тёплую, живую, настоящую.
Машина тронулась. За окном мелькнул балкон Светкиной квартиры — пустой, залитый закатным солнцем. Светка была в Турции. Андрей — рядом. Всё у них было идеально.
А у Марины и Игоря — нет. У них было разбито, смято, покрыто трещинами.
Но это было — настоящее.
Рекомендуем почитать :