Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 72
– Так, парни! – обернулся Рафаэль к Александру и Бонапарту. – Берите его под руки и осторожно ведите к вертолёту, на спальники, в тень.
– Принято, – отозвался Лыков и сделал знак охраннику: помогай.
Креспо посмотрел на девушек:
– Хадиджа! Давай, вставай, слышишь меня? Девчата, поднимайтесь, опасность больше вам не грозит, все закончилось. Пойдемте к вертолету.
Его голос звучал резко, незнакомо для него самого – чеканно, почти по-командирски, не оставляя ни малейшей паузы для возражений или раздумий. И он, не церемонясь и не дожидаясь, пока они осознают слова, практически взял под локти двух оцепеневших девушек и решительно повёл, почти потащил их, спотыкающихся и безвольных, к вертолету, к той самой спасительной, тени, куда уже поместили «трёхсотого».
Там Надя усадила их на разостланный спальник, плотно, плечом к плечу, молча сунула в руки каждой по найденной в рюкзаке бутылке с водой. Они взяли их механически, как роботы, но не открывали, даже не пытались открутить крышки – просто сидели, сжимая теплый пластик побелевшими, негнущимися пальцами, с застопоренными, полностью отрешенными взглядами. Они смотрели прямо сквозь Рафаэля, вертолет и песок – туда, где осталось что-то страшное.
Надя присела на корточки прямо перед Хадиджей, загораживая ей этот выжженный, пустой горизонт.
– Подруга, – сказала она тихо, но с той внутренней, стальной силой, которая не терпит возражений. – Посмотри на меня. Все. Понимаешь? Все уже нормально. Мы все живы, слышишь? Все, кто был здесь. Давай, приходи в себя. Ты нам нужна. Мне нужна. Очень.
Она медленно, не спрашивая разрешения, открутила свою флягу, обильно намочила чистый носовой платок и бережно и мягко протерла им запыленное, мокрое от смешавшихся пота и слез лицо Хадиджи. Та часто-часто заморгала, ресницы дрогнули. Потом еще раз. Ее взгляд, бывший до этого стеклянным, неживым, вдруг медленно сфокусировался на близком напряженном лице Нади. Губы мелко, жалобно задрожали, в уголках покрасневших, воспаленных глаз навернулись, наконец, первые, живые, горячие и настоящие слезы.
И она зарыдала. Не тихо, не всхлипывая, а страшно, громко, навзрыд, взахлеб, всем телом, выплескивая наружу тот чудовищный груз, который давил на грудь последние полчаса. И как будто по невидимому, беззвучному сигналу, три другие девушки, все еще хранившие молчание, тоже залились слезами – тихими, бессильными, капающими на пыльный спальник и на горячий, равнодушный песок.
– Ну вот, – выдохнула Надя, – хорошо. Поревите. Значит, отошли. Уже не шок, и это замечательно.
В это время к вертолету, описав широкую, осторожную дугу, подъехал, глуша дизель, пылающий жаром «Волк». Чуть поодаль, прикрывая его, встали два грузовика, из кузовов которых посыпались солдаты. Они быстро разбежались, взяв территорию вокруг вертолёта под контроль, ощетинившись во все стороны автоматами.
Только после этого дверь броневика раскрылась, и оттуда выбрался командир отряда – рослый, широкоплечий М’Гона в потрепанной униформе. Из башенного люка вылез, ловко спустившись по корпусу машины, еще один человек, в похожей, но другой экипировке. Он снял темные очки, и Рафаэль сразу узнал его – это был… инструктор. Тот самый, что вел тренировки две недели назад. Российский офицер помахал рукой в сторону группы – жест был коротким, деловым, но в нем читалось и одобрение, и облегчение.
Надя, не отпуская руки Хадиджи, потянула ее за собой, заставляя встать.
– Все, милая. Проплакалась. Вставай. Ты переводчик. Ты нам нужна.
Та, все еще всхлипывая, но уже приходя в себя, кивнула, вытерла лицо рукавом и отряхнула запылившуюся одежду. М’Гона, быстро оценив взглядом группу уцелевших, вертолет и обстановку, что-то быстро спросил на своем языке. Хадиджа, сделав глубокий вдох, выпрямила плечи. Голос ее еще дрожал, но слова были ясны. Она перевела вопрос, обращаясь к Наде:
– Он спрашивает, есть ли у нас раненые.
– Да, есть, – ответил военврач Креспо. – Один тяжелый «трехсотый», его срочно нужно доставить на базу. Хадиджи, спроси, у них раненые есть?
Девушка перевела вопрос. М’Гона ответил.
– Да, – сказала Хадиджа, и в ее голосе снова появилась профессиональная собранность, пробивающаяся сквозь шок. – Но ничего серьезного, царапины. Вылечат своими силами.
– Мне нужно посмотреть, – сказала Надя и шагнула вперед к командиру М’Гона, но Хадиджа придержала ее за локоть:
– Погоди. Сначала спроси, можно ли подходить. У них иначе.
Эпидемиолог замерла, кивнула. Переводчица заговорила с командиром на его языке. Тот слушал, не перебивая, смотрел поверх ее головы куда-то в пустыню, потом коротко кивнул.
– Можно, – сказала Хадиджа.
– Командир М’Гона, – Надя приблизилась, – мы врачи. Все сделаем правильно, за своих солдат можете не беспокоиться.
Военный посмотрел на нее тяжелым, изучающим взглядом, задержался на секунду – оценивая, примериваясь, решая что-то свое, – и коротко бросил что-то подчиненному. Тот козырнул и побежал к грузовикам, поднимая пыль тяжелыми ботинками.
Ждали недолго. Через несколько минут к вертолёту подошли трое солдат армии Мали. Последовавший за этим осмотр, проведенный доктором Креспо, не вывел ничего серьезного. У одного солдата обнаружился глубокий след от пули по касательной – предплечье располосовало осколком камня или рикошетом, кость не задета, лишь неглубоко повреждены мягкие ткани; второму пуля по касательной зацепила щёку, кровь уже запеклась коркой, подсохла на скуле и шее; у третьего оказалась вывихнута лодыжка, но смотрелся он спокойнее остальных: видимо, рассудил, что если крови нет, то ничего страшного.
Пока Рафаэль проводила осмотр, Надежда уже достала медикаменты.
– Присаживайся, – сказал доктор первому бойцу. Тот не понял, но Хадиджа перевела. Малиец опустился на ящик, с интересом поглядывая на действия врача. Перекись зашипела на ране белой пеной. Солдат дернулся, но не издал ни звука. Только желваки заходили под скулами.
– Потерпи, – сказал испанец, не поднимая глаз. – Тебе очень повезло, что пуля кость не задела и крупные сосуды.
Хадиджа перевела, солдат согласно кивнул и даже постарался улыбнуться.
Оказание ему медицинской помощи заняло около пяти минут. Затем был следующий, и наконец Креспо, применив нехитрый прием, вправил лодыжку третьему солдату. Вскоре после этого они отправились обратно к грузовику. Первый даже улыбнулся на прощание. После этого к Рафаэлю подошел Лыков и сказал:
– Ну что, док, меня подлатаешь?
– Да? А ты ранен? – удивился Креспо и просканировал взглядом водителя.
– Так, зацепило немного, – Александр указал на свое плечо.
– Понял, присаживайся, – решительно произнес Рафаэль.
Затем он взял медицинские ножницы, аккуратно разрезал рукав. Судя по характеру раны, внутрь попал небольшой осколок от разлетевшейся обо что-то пули. Засел он глубоко, сантиметра на три, но поскольку кровь не выплескивалась толчками, и подвижность руки не ограничена, сосуды были не повреждены. Креспо взял пинцет, приблизился к коже.
– Будешь орать? – спросила стоящая рядом Надя.
– Не дождётесь, – улыбнулся Лыков.
– Ну и правильно. Мужчины не плачут, мужчины огорчаются, – вспомнила эпидемиолог фразу из хорошего советского фильма про войну.
Подошел Бонапарт. Остановился рядом, решив побыть в тени.
В этом время по рации в кабине вертолёта поступил вызов. Командир экипажа коротко переговорил о чем-то, потом подошел к остальной группе.
– Мне только что сообщили: с базы вылетела вторая вертушка. Взяли топливо, ремонтников с инструментами. Андре, держись. Через пару часов будешь на базе. Николай Харитонов и Серго Джакели тебе уже операционную подготовили. Так что держись. И ты, Александр, тоже.
Он не ответил. Только кивнул, стиснув зубы – Креспо как раз выковыривал осколок. После того, как закончил, попросил Надю наложить повязку. Прошло всего полчаса после боя, и военврача неожиданно накрыло. Тело внезапно расслабилось, ноги стали ватными, в голове зазвучал глухой, ровный гул. Не было сил стоять. Он сполз по стойке вертолета, прислонился к ней спиной, откинул голову назад, на горячий борт. Глаза закрылись сами собой. Сквозь веки пробивалось яркое малийское солнце.
Надя сунула ему в руку бутылку с водой.
– Освежись, испанец. Ты сегодня хорошо поработал. И со скальпелем, и с автоматом.
Он открыл глаза, с трудом сфокусировал взгляд. Сделал глоток. Вода была теплой, почти горячей, но всё-таки приятной.
– Надя, я даже не знаю, попал ли в кого. Я же врач, должен жизнь спасать.
Неожиданно жестко для женщины Шитова ответила:
– Вот ты и спасал. Хадиджу, меня, Андре, девчонок. А те были не люди. Мутанты. Так что все нормально. Для первого раза молодец. В истерике не бился, в песок от ужаса закапываться не пытался. Воевал. Просто молодец.
Она помолчала, потом добавила тише, почти себе под нос:
– Я тоже не знаю, попала ли. И знать не хочу.
Эпидемиолог отошла. Рафаэль остался сидеть у стойки. Люди ходили, говорили, перекликались, и все это доносилось до него как будто издалека, сквозь туман или толщу воды. Кто-то спросил про воду. Кто-то ответил, что осталось полканистры. Кто-то засмеялся – коротко, нервно, почти истерически, но смех оборвали.
М’Гона начал организовывать временный лагерь. Солдаты растягивали брезент навесов, вбивали колья в сухую, твердую землю. Расставляли ящики по периметру – пулеметные гнезда намечали, сектора обстрела. Работали споро, без лишних слов. М’Гона стоял чуть в стороне и осматривал в бинокль горизонт. Проверял, не появится ли новая партия шакалов, желающих захватить вертолёт. А уж в том, что новость о падении «вертушки» с русскими облетела окрестности, сомневаться не приходилось.
Надя спросила у Лыкова, кивнув на командира М’Гона:
– Зачем он так старается? С базы же вылетел вертолет с ремонтниками.
Александр повернулся к ней, прищурился.
– Его наши советники готовили. Среди прочего отучали от этой привычной африканской манеры ничего не доводить до конца и бросать на полпути. Особенно когда всё идёт хорошо. Они тут вообще надолго ни к чему не приспособлены. Начнут со рвением, а потом глядишь, уже всё побросали, неинтересно стало. Как дети, ей-Богу! Потому, когда здесь обосновался Африканский корпус, и наши начали учить малийскую армию, первое, с чего начали, – приучать к жёсткой дисциплине. Чтобы не было никакой «расслабухи». Знаешь, кто гибнет чаще всего во время любого вооруженного конфликта, если речь идёт о контрактниках?
Шитова отрицательно помотала головой.
– Нет, не знаю.
– Новоприбывшие, такие как Креспо, и те, кому служить осталось меньше месяца. Первые не знают, чего бояться, и в критических ситуациях совершают глупые ошибки. Вторые тоже делают. Но только потому, что уже расслабились и мысленно оказались дома. А вот как раз этого-то делать и нельзя.
– Теперь понимаю, – ответила Надя.
– Спасибо, что просветил, – подал голос Рафаэль.
– Второй борт привезёт все необходимое для ремонта, парни начнут работать. Стас и Паша останутся. М’Гона будет охранять, потом, когда наша вертушка взлетит, вернётся к себе на базу, – добавил информации Лыков.
– Все правильно, но нам ждать нельзя, у Андре все очень серьезно, – сказал Креспо.
– Он держится, – сказала Надя.
– Так и есть, – согласился Рафаэль. – Но времени у него остается все меньше и меньше. Поэтому нам необходимо срочно отвести его на базу.
Надя помолчала, глядя, как солдаты М’Гона расчехляют ручной пулемет на правом фланге. Металл лязгнул сухо, по-деловому. Один из солдат поймал взгляд эпидемиолога и отвернулся.
– Слушай, – Надя понизила голос, – Может быть, нам у малийцев транспорт попросить?
– Идея, – согласился Креспо. – Кстати, интересно бы узнать, может, в окрестностях остались раненые боевики? Тогда нам бы оказать им помощь, вероятно, они понадобятся в качестве языков или для обмена военнопленными.
Шитова подошла к Хадидже и попросила перевести. Но девушка ответила сразу, глядя куда-то в сторону дымящихся на юго-западе пикапов.
– Отряд М’Гона не берет пленных или раненых. У всех солдат среди боевиков есть кровники, поэтому сам командир не опасается предательства среди своих людей. Эти бандиты… – она замолчала, подбирая слова, пальцы теребили край рукава, – их родственников, там, на северо-востоке, очень обидели. Тут все не так, как у вас. Здесь подобное могут не прощать даже спустя несколько столетий.
Она перевела взгляд на Надю.
– Понимаешь? Солдаты М’Гона не остановятся, пока не отомстят последнему террористу. Поэтому пленных не берут. А если им нужен кто-то для получения информации, то выбивают ее, а потом... всё, – и в этом «всё» не было ни страха, ни упрека. Только усталость. И еще – тихое, глухое принятие того, что она видела здесь каждый день задолго до того, как прилетели русские.
Надя кивнула. Не стала спорить. Рафаэль, слышавший каждое слово, тоже согласно мотнул головой.
Вскоре все как-то успокоилось. Пощелкивал остывающий, горячий металл корпуса вертолета. Кто-то из девушек сидел в тени, привалившись спиной к колесу. Кто-то лежал на разложенных спальниках, прикрыв лицо кепкой. Слышалась короткая, отрывистая речь солдат, лязг затворов, стук ящиков. Хадиджа сидела отдельно, сложив ноги, и прикрыла глаза. Надя хотела подойти к ней, но передумала. Оставила в покое.
Вдалеке, на юго-запад, продолжали дымить подбитые пикапы бандитов – черные маслянистые столбы уходили в выцветшее небо, смешиваясь с маревом, расползались в стороны, будто траурные ленты. К ним, а также к телам боевиков группами сходили несколько солдат, прикрывая друг друга, потом притащили оружие и боеприпасы, – всё, что осталось. Тела убитых остались на песке. Заниматься ими никто не стал, и Креспо теперь знал почему.