Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 73
Рафаэль все еще сидел у стойки, допивал воду. Бутылка была почти пуста, пластик смялся под пальцами, издавая тихий сухой хруст. Он смотрел на свою ладонь – пальцы не дрожали. Ни капельки. И это почему-то удивило его больше всего, сильнее, чем недавний бой или черный дым на горизонте. Хотя чего удивительного? Адреналиновый раж прошел, организм возвращался в свое обычное состояние, послушно подчиняясь командам уставшего мозга.
Военврач поставил бутылку на песок, и его взгляд упал на лежащий рядом автомат. Черный, тяжелый, сильно пахнущий сгоревшим порохом. Рафаэль вдруг поймал себя на странном, почти мистическом ощущении: час назад эта штука была продолжением его тела, инструментом, единственным аргументом в споре с смертью. А сейчас это просто кусок мертвого металла и пластика. «Но почистить по возвращении на базу все-таки придется как следует», – решил врач.
– Испанец, – окликнул его Александр, подходя и волоча ноги по песку. Он нес какой-то пустой ящик, видимо, чтобы не полетел и не попал в кого-нибудь, когда прибудет вторая вертушка. – Как ты?
– Нормально, – ответил военврач, и голос его прозвучал на удивление ровно.
Лыков кивнул, не оборачиваясь.
– Ну и правильно.
Прошло еще минут двадцать. Солнце уже перестало быть безжалостным, но жара никуда не делась, она просто стала какой-то вязкой, томной. Пилоты и девушки с базы, проголодавшись, достали сухпайки и стали есть, запахло едой – тушенкой, гречкой, растворимым кофе, который кто-то решил заварить в кружке. Предложили малийским солдатам, но те вежливо отказались – у них было свое, какое-то просо или лепешки, которые они жевали, сидя на корточках в тени своего грузовика.
Около российского вертолета образовался кружок, где сидели несколько человек, неспешно ели, перебрасываясь ленивыми фразами, запивая водой из фляжек. Заметив, что Креспо к ним не присоединяется, от группы отделилась Надя, подошла, протянула сухпай.
– Рафаэль, поешь. Ты с утра голодный, а у нас день вон какой выдался. Организму силы нужны.
– Не хочу, – устало помотал он головой, чувствуя, как отказывается не столько от еды, сколько от необходимости делать лишнее движение.
– Что я тебя, уговаривать буду, как маленького? – она прищурилась, пытаясь поймать его взгляд. – Помнишь «Приключения Шурика?» «Надо, Федя, надо». Вот и тут надо. Не капризничай.
Креспо нехотя протянул руку, взял сухпаек, раскрыл его, достал консервы, привычным движением откупорил банку с гречневой кашей с тушёнкой. Заставил себя проглотить три ложки. Еда показалась безвкусной, но во рту возникло ощущение чего-то основательного, настоящего. Несмотря на то, что на огне еду не подогревал, она все равно была горячей – нагрелась на солнце. В этот момент Рафаэль понял, что поговорка «аппетит приходит во время еды», в общем-то, правильная. Гречка уже не казалась картоном. Он сам не заметил, как банка опустела, потом достал галеты, намазал мёдом из маленького тюбика и тоже проглотил, запивая водой из бутылки с водой, принесённой кем-то ранее. В желудке появилось ощущение приятной тяжести, и вместе с ней пришло странное умиротворение. «Так мало для счастья нужно человеку, – подумал Рафаэль. – Еще полчаса назад я не знал, выживу или нет, а теперь сижу, как на пикнике. Ем, щурюсь от яркого солнца на песочке. Ну прямо курорт».
Эпидемиолог всё это время сидела рядом, подобрав под себя ноги, и смотрела куда-то вдаль, на горизонт, где все еще курился дым.
– Ты как? – спросил Креспо, вытирая губы.
– Нормально, – ответила она, не меняя позы.
Помолчали. Тишина была какой-то особенной, не вакуумной, а наполненной звуками жизни: шелестом ветра, далекими голосами малийцев, шуршанием песка.
– Страшно было, – тихо сказала Надя, наконец поворачивая к нему голову. В ее глазах не было страха, только память о нем. – Когда они начали стрелять, я думала нам конец. Ну что такое четыре автомата и пулемет против такой оравы боевиков? У них ведь патронов, наверное, как у дурака махорки. Вон солдата М’Гона уже три цинка нашли у того сгоревшего пикапа. Как они не взорвались только в этих машинах, непонятно.
Рафаэль молчал, перебирая в памяти те несколько минут, которые показались вечностью.
– А ты молодец, – продолжила она, и в ее голосе послышались теплые нотки. – Начал стрелять. Я даже не поняла сначала. Думала, это Лыков или Бонапарт. У них это как-то привычно, по-военному получается. А ты...
Она повернулась к нему всем корпусом.
– Ты же никогда в руках автомат не держал, да? Только на тренировках, в тире, по мишеням, которые не палят в ответ.
– Только на тренировках, – подтвердил Рафаэль и, помедлив, улыбнулся одними уголками губ. – Как говорится в таких случаях: жить захочешь, не так раскорячишься. Знаешь, а я ведь не особо целился. Просто держал ствол в сторону вспышек и давил на спуск. Мышечная память сработала, наверное.
– Ну и молодец, – Надя дружелюбно, по-товарищески похлопала его по колену. – Главное, что сработало. Доедать будешь? – спросила она, кивая на остатки сухпая в его руках.
– Нет, спасибо, наелся, – ответил Креспо.
Эпидемиолог поднялась одним гибким движением, взяла раскрытую упаковку и пошла к остальным, бросив на ходу: «Отдыхай, герой». Военврач остался сидеть один. Горизонт на юго-западе все еще дымил. Черный столб стал тоньше, но не исчез, превратившись в мутную, расползающуюся в вышине полосу. Ветер дул с севера, и запах гари почти не ощущался.
Вскоре к испанцу подсел Александр. Молча достал пачку сигарет, протянул.
– Давай закурим, товарищ, по одной? – спросил словами из старой советской песни.
– Не курю, – ответил военврач, качнув головой.
– Ну и правильно, тогда и я не буду, – убрал курево водитель в нагрудный карман. – И вообще, на жаре дымить так себе удовольствие. Губы почему-то становятся липкие, как будто их патокой намазали. И такое ощущение, что тянешь в себя не воздух, а горячую смолу. Дышать потом тяжело становится.
– Зачем тогда вообще этим заниматься? – поинтересовался Креспо, глядя, как Лыков крутит в пальцах зажигалку.
– Да черт его знает, – пожал плечом Александр. – Привычка – вторая натура. Глупая, вредная, дорогая, а от нее просто так не откажешься. Это как с кофе по утрам. Не хочешь, а пьешь.
– Тут дело не в привычке, – парировал военврач, почувствовав вдруг желание объяснить, разложить все по полочкам: вспомнилась фраза профессора Осипа Марковича, много лет возглавлявшего клинику имени Земского: «Заболевания легче предотвратить, чем лечить. Потому профилактика – наша всё!» – Никотин – одно из сильнейших наркосодержащих веществ в мире. Он встраивается в биохимию мозга, заменяет собой естественные нейромедиаторы. Вызывает привыкание похлеще, чем иные запрещенные химикаты. Будь оно иначе, отказ от него был бы просто вопросом силы воли, а не мучительным процессом ломки. Так что это не натура, Александр, это чистая химия.
Лыков молча выслушал эту небольшую лекцию и ничего не сказал. То ли знал об этом раньше и давно смирился, то ли слова Рафаэля, произнесенные ровным, докторским тоном, не произвели на него впечатления, растворившись в зное и усталости.
Через какое-то время на юге появилась тёмная точка. Второй вертолёт. Он летел низко, быстро, и с такого расстояния было не разобрать: то ли наш, то ли чужой. «Но откуда здесь чужим взяться? – лениво рассудил Рафаэль, щурясь на солнце. – Разве что французы из своих миссий, но им вроде тут делать нечего, это не их сектор».
Бортинженер уже стоял у края лагеря, всматриваясь в небо, приставив ладонь ко лбу козырьком, и его широкая спина выражала предельное напряжение.
– Наш, – сказал он наконец, опуская руку. – «Ми». Наш, родимый.
Рация ожила, зашипела, и Стас ответил:
– Вижу вас. Даю зелёный дым, – он подал знак Бонапарту, стоявшему рядом со снаряжением. Тот отошел на несколько шагов от вертолета, вскинул ракетницу и выстрелил. Зеленая точка взмыла вверх, оставляя за собой шлейф, и рассыпалась яркими искрами на фоне синего неба.
Военврачи подошли к Андре, который лежал на носилках в тени, отбрасываемой хвостовой балкой «вертушки». Еще раз проверили его состояние. Пульс оставался слабым, но ровным, повязки на месте. Раненый был бледен, на лбу выступила крупная испарина, хотя жара уже спадала.
– Держись, дружище, – сказала Надя, склонившись к нему, и поправила мокрую тряпку у него на лбу. – Сейчас полетишь на базу, там тебя в руки профессионалов сдадим. Слышишь?
Андре слабо моргнул.
Вертолет заходил на посадку, набирая высоту и снова снижаясь, поднимая тучи песка, бросая длинную, искаженную тень на лагерь малийских военных, нещадно трепля брезентовые навесы и засыпая песком всё вокруг: раскрытые ящики, остывшие гильзы, лица людей. Доктора крепко взяли Андре под руки, придерживая носилки:
– Двинулись. Осторожно, не трясём.
Они пошли к вертолету, который стоял, не глуша двигатель. Лопатки турбины свистели на высоких тонах, лопасти стремительно резали воздух, и песок бил людям в лица, забивался в глаза, скрипел на зубах, залетал за шиворот. Из салона Стас и Паша, прибежавшие к технике первыми, быстро выгрузили несколько ящиков с необходимым оборудованием и, пригибаясь, поспешили прочь. Когда место внутри освободилось, военврачи, кряхтя от натуги, бережно уложили Андре на пол винтокрылой машины, подстелив ему под голову бронежилет как импровизированную подушку. Креспо сжал ладонь «трёхсотого».
– Держись, – прокричал он, стараясь перекрыть шум двигателя. – На базе тебе помогут. Хорошие врачи, лучшие. Ты еще на ноги встанешь.
– Рафаэль, лети с ним, – вдруг сказала Шитова, тронув его за плечо. – Ты ему нужнее. Сам знаешь, в полете всякое может случиться. Давление упадет, кровотечение откроется. Стабилизируешь Андре до операционной. Ты это умеешь лучше всех нас. Все, давай без разговоров.
– Да, но… вы тут как? – Рафаэль перевел взгляд с нее на лагерь, на оставшихся коллег.
– Рафаэль, это приказ, – твердо сказала Надя и сделала знак рукой. К ним подбежал Бонапарт, запыхавшийся, протянул Креспо его рюкзак и автомат, который доктор чуть было не забыл. – За нас можешь не волноваться, мы прилетим на нашей прежней вертушке. Она хоть и старая, но надежная, как танк. Встретимся на базе. Давай, с богом.
Испанцу ничего не оставалось, как взять вещи, забраться в салон, сделать товарищам прощальный взмах рукой, который они вряд ли увидели сквозь песок, и захлопнуть тяжелую дверцу, отсекая шум, пыль и обеспокоенные лица. В салоне было шумно, хотя и не так, как снаружи. Андре тихо стонал. Рафаэль сел рядом с ним на пол, держа на поднятой руке флакон с физраствором, медленно капающим в тело раненого, и почувствовал, как вертолет, вздрогнув, оторвался от земли, унося их прочь от этого места.