Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 71
В этот самый миг, странный и абсолютно выпадающий из потока времени, все звуки боя – назойливый, дробный треск автоматов, оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, если стоять вблизи, грохот пулемета, приглушенные, далекие крики боевиков – на одну единственную, растянутую секунду полностью исчезли из сознания Рафаэля. Словно кто-то выдернул штекер.
Его уши, оглушенные и заложенные собственной почти беспрерывной стрельбой, будто прочистились, сбросили ватную, звуконепроницаемую пробку. И в этой новой, звенящей, почти болезненной тишине он услышал другое: низкий, нарастающий, гулкий, не принадлежащий легким, визгливым пикапам, гул мощного, тяжелого, многоцилиндрового дизеля. И сопутствующий ему – глухой, властный, тяжелый гул проминаемого, податливого грунта под огромной массой чего-то неумолимого, неостановимого, приближающегося с мерной, давящей поступью.
Этот чужой, посторонний, новый звук шел именно слева, с той самой, казалось бы, уже «обработанной» стороны, куда только что, спасаясь, уползали подбитые пикапы. Он наползал на поле боя, меняя его акустический ландшафт, внося новую, непонятную и оттого еще более тревожную ноту. Воздух, казалось, начал вибрировать иначе, тяжелее. Пыль на листьях куста перед ним заколебалась в новом ритме.
И почти одновременно с этим новым, гулким звуком – ударная волна сжатого, горячего воздуха, донесшая не столько шум, сколько саму вибрацию, глубокий, грудной рокот длинной, невероятно мощной, сминающей пространство очереди крупнокалиберного пулемета. Это был звук-давление, удар по диафрагме. И самое главное – очередь шла не от нападавших. Она пришла сбоку, извне, перечеркивая прежнюю расстановку сил.
Броневик «Волк» Африканского корпуса, – массивный, покрытый пылью и слоем песка, словно материализовался из самого марева, появившись с фланга, где только что была пустота. Он мчался вперед не с безумной скоростью пикапов, а с тяжелой, неотвратимой мощью танка, подминая под свои широкие колеса колючие кусты и мелкий щебень. Его крупнокалиберный 14,5-миллиметровый пулемет КПВТ, изрыгая короткие, яростные языки пламени, непрерывно, методично, без суеты вел огонь. Яркие трассеры, словно раскаленные иглы, прочерчивали в пыльном воздухе четкую, недвусмысленную линию – огненный барьер между отступающими боевиками и позицией обороняющихся. Это был не просто оборонительный огонь, я заявление о прибытии превосходящей организованной силы, меняющей правила игры.
Рафаэль в этот момент, оторвавшись от прицела, не знал и уже, пожалуй, не мог оценить, попал ли он вообще хоть в кого-то. В тайной, стыдной глубине души слабо теплилась мысль: наверное, только напугал, поднял пыль, может быть, легко ранил. Эта мысль была горькой и облегчающей одновременно. Ему вспоминалась какая-то международная конвенция, которая гласила, что если врач на поле боя окажется с оружием в руках, то он из медика превращается в противника и может быть уничтожен. Но что это за документ, откуда он у него в голове взялся, Креспо сказать не мог.
Да и размышлять было некогда. Бой, трансформируясь, продолжался. Справа, из-за линии низких холмов, вывалились два высоких, угловатых грузовика с бронированными кабинами – «лобастые» и неуклюжие на вид. Из люков на их плоских крышах, пристегнутые страховочными поясами, вели огонь автоматчики, стреляя длинными, неприцельными очередями, скорее для устрашения. Они неслись не прямо на пикапы, а по диагонали, пытаясь отсечь, отдавить, создать новый фронт.
В поднятой ими вместе с «Волком» стене плотной, рыжей песка почти ничего не было видно, лишь смутные тени и вспышки выстрелов. Звуки боя – уже другие, более глухие и отдаленные – явственно сместились куда-то на запад, отодвигаясь от самого вертолета.
С лица Рафаэля густо, крупными каплями, на песок под ним капал пот, смешиваясь с пылью и образуя темные, почти мгновенно исчезающие пятна. Только сейчас, в первую относительную паузу, военврач почувствовал, что спина и шея под тонкой тканью рубашки пылают, будто их кто-то хлестнул крапивой – это солнце за то время, пока он находился по его прямыми лучами, сделало свое дело. Креспо несколько секунд смотрел бездумно, в ступоре, на эти исчезающие капли на раскаленном песке, которые испарялись, не оставляя и следа, и это гипнотизировало.
Справа послышался скрип песка под чьими-то подошвами. Он был медленным, вязким, словно человек с трудом выдирал ноги из раскаленной, хватающей за ступни массы.
– Ну что, испанец, жив? – голос был хриплый, словно простуженный, срывающийся на шепот, но при этом – парадоксально спокойный, почти будничный, словно спрашивали о погоде или о том, не осталось ли у него зажигалки.
Креспо поднял голову и увидел Надю, которая шла, держа «ксюху» в правой руке стволом вниз, словно ставший ненужным инструмент, но прежде отлично поработавший инструмент. Эпидемиолог медленно опустилась рядом на колени, тяжело дыша.
– Выглядишь так, как я себя чувствую, – пошутила она, а потом со словами «на, воды глотни» сунула ему в руку помятую, нагретую солнцем до горячего состояния пластиковую бутылку.
– Спасибо, не надо, – ответил Рафаэль. – У меня своя фляжка есть.
– Ну да, – горько усмехнулась Надя. – Вернее, была у тебя фляжка. А теперь... – и она выразительно посмотрела ему на пояс.
Военврач опустил голову и увидел к своему большому удивлению, – фляга насквозь пробита пулей. Ему стало не по себе. Он представил, что если бы выпущенный с огромной скоростью кусок металла сдвинулся хотя бы на десять сантиметров влево, то он, Рафаэль Креспо, сейчас бы корчился от боли на раскаленном песке, истекая кровью. При таком ранении наверняка была бы повреждена часть кишечника, а это в таких условиях потенциальный перитонит.
Потому он поспешил протянуть руки к фляге с желанием снять ее поскорее выбросить, но Надя сделала останавливающий жест:
– Подожди выбрасывать, каптёрщику покажешь, без нее он тебе новую не выдаст. Будет ныть, что ты свою потерял.
– Да, верно, – ответил Рафаэль, принял из рук коллеги бутылку воды, открыл ее и, несмотря на то, что жидкость была действительно горячей, сделал несколько жадных глотков.
Пока военврач пил, Надя медленно обвела взглядом пространство, прищурив глаза. Ее заострившееся лицо болезненно поморщилось, словно от зубной боли.
– Там на солнце еще Андре и девчата. Нам нужно к ним. Ты как? Прошел мандраж? Или еще колотит?
Рафаэль только кивнул, еще не доверяя своему пересохшему, словно наждачная бумага, горлу. Ещё один глоток отдающей пластиком горячей воды показался ему не просто питьем, а божественным нектаром, живительной влагой, возвращающей к реальности. Затем он поднялся на ноги, ощущая всем телом, как кровь с непривычным, пульсирующим гулом приливает к онемевшим, затекшим от напряжения ногам, как покалывает миллионами иголок ступни. Автомат – привычным, отработанным движением через плечо, чтобы не мешал, но был под рукой. Потом собрал пустые магазины, валявшиеся на том месте, где он отстреливался от боевиков, сунул их в разгрузку с мыслью потом на базе почистить и забить под завязку патронами. «Превращаюсь в настоящего мотострелка», – подумал военврач, и решил, что так, наверное, в этих условиях правильно. Потому что здесь речь идет только об одном: или ты их, или они тебя.
Потом Креспо взял спальник, стряхнул с него пустые гильзы, песок и состриженные вражескими пулями веточки куста.
– Ну что, пойдем? – спросила его Надя.
Рафаэль кивнул, и они двинулись к вертолету. Там, в тени огромной машины, врачи расстелили два спальника. Как следует разровняли, решив, что здесь будет временное укрытие для раненого и помощниц с базы.
– Стас! – позвала Надя командира летного экипажа. – У вас с Пашей все нормально?
– Да, возвращаемся обратно, – послышалось в ответ. В этот самый момент пилоты покинули свою позицию вместе с пулеметом, который сослужил им отличную службу.
Все эти передвижения и разговоры проходили на фоне продолжающейся стрельбы, которая постепенно отодвигалась все дальше в пустыню. Но никто из тех, кто здесь оказался, за исключением впавшего в беспамятство Андре, уже не боялся того, что боевики снова нападут. На данный момент их буквально добивали километрах уже в двух от того места, где сел вертолет.
Вскоре к военврачам подошел Лыков. Увидев расстеленные спальники и выслушав короткое объяснение Нади, он позвал Бонапарта и сказал ему, что им нужно пойти принести сюда Андре, чтобы у того не случился вдобавок тепловой удар на солнце. Когда они двинулись в сторону укрытия, Креспо решительно пошел за ними, чтобы проверить, как там «трехсотый».
От начала первого, одиночного, неуверенного выстрела до этой минуты, до того момента, как трое направились за Андре, чтобы перенести его в спасительную тень, прошло, как потом выяснится при разборе, всего пятнадцать минут.
Стрельба теперь бухтела и сухо, дробно пощелкивала где-то далеко на западе, за высокими песчаными холмами, уходя все дальше, затихая. И было странное, оторванное, почти сюрреалистическое ощущение, что это все уже происходит не в их мире, не в их реальности, что это словно старая кинохроника или радиопостановка, а у них все по-настоящему, на самом деле уже закончилось, а там – догоняют и добивают, там идет чужая война, которая их больше не касается.
Мужчины дошли до того места, где под небольшим тентом находился Андре вместе с Хадиджей и другими девушками из базы. Женщины посмотрели на пришедших с глазами полными благодарности. Так, словно именно эти трое мужчин спасли их от нее неминуемой смерти. Хотя и Александр, и доктор Креспо, и Бонапарт понимали, что основная заслуга в спасении их всех принадлежит другим людям, – тем, кто сейчас гонится за улепетывающими террористами.
Девушки сидели рядом прямо на земле, прижавшись друг к другу, как испуганные птенцы в гнезде, на которое упала с высокого неба тень Коршуна. Рафаэль про себя отметил, что выглядят они встревоженными, но не перепуганными. Было заметно, что за самого рождения в этих местах они довольно часто слышали стрельбу и видели, как гибнут люди. Поэтому происходящее сегодня воспринималось ими как нечто смертельно опасное, но не исключительное событие.
Креспо встал на колени, чтобы проверить состояние Андре. Внезапно тот, не открывая глаз, протянул руку, ухватился за плечо военврача и сжал его, видимо решив, что сражение ими проиграно, и перед ним боевик. Только после этого охранник медленно открыл глаза, увидел перед собой Рафаэля и произнес шепотом:
– Это ты, док… Напугал. Я думал, что эти… – И он произнес несколько слов на языке тамашек.
Испанец повернулся к Хадидже с немым вопросом.
– Он произнес очень нехорошее ругательство, – смутилась она.
– Значит, жить будет, – сказал Рафаэль. – Андре, как себя чувствуешь?
– Все… хорошо, – охранник, с трудом, болезненно сглотнул тугой комок в горле, попытался выдавить из себя кривую, дерганую улыбку одними уголками губ. – Я назло, слышишь, назло не сдохну. Не дождутся.