Глава 17
Софья не спала всю ночь. Уложив сына, она навела порядок на кухне, оставила ужин для Бориса и прилегла. В два часа ночи ее как будто кто-то толкнул в бок. Вздрогнув, она проснулась и не увидела рядом мужа. Встала, обошла квартиру, но не увидев его, начала звонить, трубку Борис не брал. Она бомбила его телефон до пяти утра. Но результата не было. Родителям Бориса звонить ночью постеснялась, а в семь утра уже набирала номер телефона свекрови.
– Алло – чуть слышно ответила Юлия Анатольевна
– Доброе утро! Это Соня. Борис не вернулся домой, он у вас ночевал?
– Сонечка, Борис был у нас вечером, и мы видели, как он сел в машину, но видно, не смог уехать, с сердцем стало плохо.
– Где он? В какой больнице?
– Не кричи так, Бори больше нет – слова прозвучали как удар грома, разрывая последние нити надежды.
Она услышала, как что-то упало, и сразу позвонила матери Сони
– Маша, Борис умер, езжай к дочери, ей там плохо.
– Юра – истерически закричала женщина – Зять умер, поехали к дочери, быстро.
Двери открыл внук, его глаза были полны слез, а голос дрожал
– Где мама?
– Она на полу лежит и встать не может – заплакал ребенок.
– Юра, вызывай скорую. Доченька, девочка моя, давай на диван сядем – но Соня будто не слышала.
Её губы дрожали, а из груди вырвался пронзительный крик
– Такого не может быть!
– Соня, не пугай ребенка, он и так плачет. Но матери показалось, что дочь ее даже не услышала – Такого не может быть! – повторила она
– Не кричи – и, плеснув ей в лицо холодной водой, попыталась ее поднять.
Соня перестала кричать, но шепотом повторяла – Такого не может быть, потому не может быть никогда. Он не мог меня покинуть. Не мог! – опять закричала она. Боречка!
– Юра, забирай внука и уезжайте, я дождусь скорую и поеду с ней в клинику.
– Нет, я останусь с тобой, только Лешку отвезу к родителям Бори. – муж говорил тихо, но решительно.
– Хорошо, только уведи его отсюда – взмолилась супруга, глядя на внука, который все еще плакал, не понимая, что происходит
– Бабуля, а где папа? Почему мама его зовет?
– Я пока сама мало что понимаю, но я разберусь и все тебе расскажу.
Время словно остановилось. Каждая секунда растягивалась в вечность, а боль становилась всё невыносимее. Соня сидела на диване, её руки безвольно лежали на коленях, а остекленевший взгляд был устремлён в одну точку. Она больше не кричала, но шёпотом повторяла одну и ту же фразу:
— Такого не может быть…
Мать сидела рядом, держала её за руку, пыталась говорить что-то успокаивающее, но всё было бесполезно. Соня находилась где-то далеко, в своём мире, где ещё существовал Борис, где всё было нормально, где не было этой чудовищной реальности.
Когда приехала скорая, врачи быстро оценили состояние Сони. Они говорили что-то о стрессе, шоке, необходимости госпитализации, но для Сони их слова были просто набором звуков. Она не сопротивлялась, когда её укладывали на носилки, не реагировала на вопросы. Всё, что она могла, — повторять:
— Такого не может быть…
В машине скорой помощи мать держала её за руку, гладила по волосам, шептала что-то ласковое, но Соня не слышала. Её сознание было заполнено одним образом Бориса, его улыбкой, голосом, теплом его рук.
- Он не мог уйти, — думала она. — Это ошибка. Сейчас всё разъяснится, и он вернётся. Обязательно вернётс».
Но реальность была неумолима. Борис ушёл навсегда, оставив после себя пустоту, которую невозможно было заполнить. И Соне предстояло пройти через самое тяжёлое испытание в жизни — научиться жить без него.
Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Соня постепенно возвращалась к реальности, но каждый день был для неё испытанием. Она научилась вставать по утрам, готовить еду, разговаривать с близкими. Но внутри неё всегда оставалась та самая боль, та самая пустота, которую ничто не могло заполнить.
Иногда, просыпаясь ночью, она протягивала руку, чтобы прикоснуться к Борису, и только тогда вспоминала: его больше нет. В эти моменты боль становилась особенно острой, и Соня снова шептала:
— Такого не может быть…
Похороны Бориса вылились в негласную демонстрацию — не политическую, не громогласную, а тихую, но мощную в своей искренности. Люди шли молча, плечом к плечу, и в этом молчании читалась общая боль. Борис знал город, и город знал его. Он не был чиновником, но был известным человеком, который инвестировал заработанные деньги на нужды города. Он был своим. Тем, кто всегда находил время выслушать, помочь, улыбнуться. У него было много друзей — не номинальных, не «для галочки», а настоящих. Тех, кто сейчас, несмотря на холод, шёл за гробом.
Гроб несли на руках — не на катафалке, а именно на руках, как это бывает, когда хотят отдать последнюю дань уважения не по протоколу, а по сердцу. Красивый гроб, который, в общем ,ему был не нужен. Венки из еловых веток и красных гвоздик напоминали, что это не просто прощание, а прощание навсегда.
Каждый, кто знал Бориса, находил в памяти свой кусочек тепла: кто-то вспоминал, как он помог починить крышу, кто-то — как выручил деньгами до зарплаты, кто-то — как просто сидел рядом и слушал, когда было невмоготу.
Впереди, чуть поодаль от основной толпы, шли двое: Григорий и его отец. Они посчитали своим долгом приехать и проститься с этим веселым парнем, который верил в свои силы, и ему удалось поднять с нуля этот непростой бизнес.
Когда гроб опускали в землю, ветер усилился. Природа тоже прощалась с ним. Тихо, уже почти смирившись, за гробом шла Соня, постаревшая лет на десять.
Григорий подошёл к могиле последним. Он положил на холмик ту самую фотографию, где они с Борисом стоят молодые и красивые. Смеются, что удалось открыть автосервис и автомойку. У них получилось. Сверху насыпал горсть земли. Его отец стоял рядом, положив руку на плечо сына. Они не говорили ничего — слова были лишними.
Соню держали с двух сторон, она рвалась к могиле, и родители за нее просто боялись. А в это время чуть поодаль, на лавочке возле другой могилы сидела женщина в черном с белокурым мальчиком. Они ждали, когда процессия уйдет с кладбища, чтобы проститься с самым близким человеком. Борис ушел, оставил разбитые сердца женщин, которые его так любили.
Он был счастлив. В этом странном, почти эгоистичном счастье — быть центром вселенной для двух сердец. Он наслаждался их любовью, как редким вином: смаковал каждый глоток, но никогда не опустошал бокал до дна. Любил сам — искренне, пылко, но всегда оставлял дверь приоткрытой. Почему? Может, боялся ответственности. А может, просто не верил, что одна любовь может вместить всё, что он хотел от жизни.
И вот теперь, когда его не стало, они остались со своими «если бы» и «может быть». А он ушёл, так и не выбрав. Возможно, потому, что выбор означал конец игры, в которой он так мастерски преуспел.