Десять лет она не могла забеременеть. Когда она увидела две полоски, то боялась сказать ему про это.. А едва родила — он назвал сына нагулянным и вытолкнул обоих за дверь
— Убирайся отсюда вместе с нагулянным сынком! То кого он, не знаю и знать не хочу, иди к нему!
Она стояла в прихожей с ребёнком на руках и смотрела на него.
Десять лет.
Десять лет она смотрела на этого человека утром, когда он пил кофе. Вечером, когда он ужинал. Ночью, когда он засыпал и клал руку ей на плечо. Десять лет она знала каждую морщинку у его глаз, каждую седую нитку в волосах, каждый звук его голоса.
Сейчас она его не узнавала.
— Игорь, — сказала она. Голос был чужой, тонкий, срывающийся. — Игорь, ты что? Ты чего говоришь-то?
— Чего слышала, — он не смотрел на нее. Стоял в дверях комнаты, спиной к свету, лица не разобрать. Только руки — сжаты в кулаки, побелевшие костяшки. — Собирай вещи и вали. Чтоб духу твоего здесь не было.
— Какие вещи? — она прижала ребенка к груди. Малыш спал, уткнувшись носом в ее ключицу, посапывал, вздрагивал во сне. — Игорь, на улице зима. Мороз. Куда я пойду?
— А мне плевать.
— Игорь…любимый!
— Не называй меня так!
Он ударил кулаком по стене. Сильно, со всей силы. Штукатурка посыпалась на пол. Ребенок вздрогнул, всхлипнул, но не проснулся. Алена прижала его еще крепче, загородила собой.
— Ты с ума сошел, — прошептала она. — Ты просто… устал, да? Нервный срыв. Пожалуйста, давай поговорим. Давай…
— Я сказал — вали!
Он схватил с вешалки ее пальто. Швырнул в нее. Пальто упало на пол, повисло на ноге.
— Надевай и уходи. Сама. Или мне тебя выкинуть силком? Ненавижу и тебя и его!
— Игорь, это же твой сын, — сказала она. — Твой. Я тебе не изменяла. Никогда. Как ты можешь…
— Не ври!
Он подошел вплотную. Она вжалась спиной в дверной косяк. Сын проснулся, захныкал.
— Десять лет! — заорал он. — Десять лет мы с тобой долбились, как кролики! Врачи, больницы, ЭКО — всё мимо! Никак! У тебя, блин, матка как решето, у меня яйцеклетки дохлые, приговор — бесплодие! Полное! А тут — раз! — и родила! Пока я на работе, пока я впахиваю как проклятый, ты тут с кем-то развлекалась!
— Не смей! — крикнула она. — Не смей так говорить! Я тебя десять лет…
— Мало ли что ты меня! — перебил он. — Гуляла, пока я пахал? А как забеременела — сразу ко мне прибежала: «Игорек, у нас будет ребенок! Радость!» Думала, дурачок, обрадуюсь, поверю? Думала, нагуляла где-то, а я растить буду?
Она смотрела на него. Слезы текли по щекам, падали на головку ребенка. Малыш плакал уже в голос, заходился.
— Ты сам хотел, — сказала она тихо. — Ты сам сказал: «Давай еще попробуем». Ты сам говорил: «Врачи ошибаются, бывает чудо». Ты сам…
— Заткнись!
— …на руках носил, когда УЗИ сделали. Ты сам плакал. Ты сам сказал: «Нинка, мы справимся».
— Я сказал — заткнись!
— Ты сам имя выбирал. Саша. Александр Игоревич. Ты сам говорил: «будет как дед, сильный». Ты забыл? Ты всё забыл?
Он замер.
Стоял, тяжело дыша, смотрел куда-то в пол. Руки дрожали.
— Я ничего не забыл, — сказал он. Голос сел, стал хриплым. — Я просто понял. До меня дошло, наконец. Десять лет — и вдруг чудо. Таких чудес не бывает.
— Бывает, — она почти шептала. — Игорь, бывает. Я молилась. Я каждую ночь просила. Я свечки ставила. Я в церковь ходила — ты не знал, я тайком. И Бог услышал.
— Бога нет, — отрезал он. — А если и есть — ему плевать.
Он повернулся к шкафу. Распахнул дверцу. Начал кидать на пол ее вещи — халат, джинсы, кофты.
— Собирай. Быстро.
Она не двигалась.
— Игорь, — сказала она. — Саше два месяца. Два месяца, понимаешь? У него молочница еще не прошла. У него пупочная грыжа. Мы к врачу только записались на следующей неделе. Ты хочешь, чтобы твой сын замерз на улице?
— Не мой.
— Твой! — Взвизгнула она. Впервые за весь разговор. — Твой, слышишь? У него твои глаза! Твои пальцы! Твоя макушка с вихром! Ты просто не хочешь видеть!
— А ну дай сюда!
Он рванул к ней. Она отшатнулась, прижала ребенка к груди, заслонила плечом. Он не тронул — схватил со столика телефон, зашвырнул в угол. Экран разбился вдребезги.
— Чтобы не звонила никому, — сказал он. — Ни мамочке своей, ни подружкам. Собирайся молча и уходи.
Она смотрела на осколки телефона.
— Ты… — голос не слушался. — Ты правда меня выгоняешь?
— Правда.
— Насовсем?
— Насовсем.
— А если я не виновата? — спросила она. — Если завтра экспертиза сделаем и окажется, что это твой сын? Ты тогда что будешь делать?
Он молчал.
— Буду жить, мне уже плевать, — сказал он. — У тебя своя жизнь, у меня своя. Ребенка делите с ним как хотите.
— Делить? — она не верила своим ушам. — Ты будешь ребенка делить? Которого ты сейчас на мороз выгоняешь?
— я тебе даю 5 минут, — огрызнулся он.
— Ты… ты…
Слова кончились. Она стояла, открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, и не могла выдавить ни звука.
Ребенок плакал. Надрывно, заходясь в крике. Его личико покраснело, кулачки сжаты, ножки сучат.
— Дай ему соску, — сказал Игорь. — Орет как резаный.
— Ты дай, — выдохнула она. — Ты отец. Успокой сына.
Он не двинулся.
— Я сказал — соску дай.
— Ты сказал — я нагуляла? Тебе надо, ты и успокаивай.
Он подошел к сумке, где лежали детские вещи. Достал соску, протянул ей.
— На.
— Сам.
— Я не буду.
— Почему?
— Потому что это не мой ребенок.
Она смотрела на него. Долго, очень долго. Потом взяла соску. Сунула Саше в рот. Малыш всхлипнул, зачмокал, затих.
— Спасибо, — сказала она. — Хотя бы соску вставил.
— Не язви.
— А что мне еще остается? — она вытерла слезы рукавом халата. — Муж выгоняет на мороз с грудным ребенком. Свекровь, небось, уже знает и радуется. Мать будет пилить до конца жизни. А я должна молчать и не язвить?
— Я тебя не держу.
— Ах, не держишь?
Она вдруг шагнула к нему. Вплотную.
— А кто держал? — спросила она. — Кто держал десять лет? Кто говорил: «Нина, ты моя единственная»? Кто клялся у алтаря — в горе и в радости, в болезни и здравии? Кто обещал любить до гроба?
— Мало ли что я обещал, — он отступил на шаг. — Жизнь изменилась.
— Жизнь не изменилась, — сказала она. — Это ты изменился. Я та же. Сын твой. Любовь моя — та же. А ты — чужой.
Он не ответил.
— Чужой, — повторила она. — Я десять лет с чужим человеком прожила. И только сейчас поняла.
Она отошла к шкафу. Нагнулась, начала собирать вещи с пола. Халат, джинсы, кофты. Сложила в сумку.
— Документы мои где? — спросила она. — Паспорт, СНИЛС, свидетельство о браке? Где свидетельство, тебе наверное нужнее. Ты жениться больше не собираешься?
— Не твое дело.
— Мое, — сказала она. — Пока мы не разведены — мое.
Он пошел в комнату, вернулся с папкой. Швырнул на тумбочку.
— Забирай.
Она взяла папку. Проверила — паспорт, СНИЛС, свидетельство о рождении ребенка. Свое, Сашино. Свидетельство о браке оставила.
— Это тебе, — сказала она. — На память. Чтоб было что в рамку вставить, когда состаришься и поймешь, какой ты дурак.
— Не стану я стариком, — усмехнулся он. — Я до старости с таким геморроем не доживу.
— Доживешь, — сказала она. — Такие, как ты, долго живут. Потому что у них сердца нет.
Он дернулся, будто пощечину получил.
— Собирайся давай, — сказал он. — Хватит болтать.
Она надела пальто. Криво, одной рукой, потому что в другой был Саша. Пуговицы не застегивались — живот еще не отошел после родов, да и пальто зимнее, тяжелое. Она кое-как запахнула полы, затянула пояс.
— Тапки, — сказала она. — Где мои тапки?
— В прихожей.
Она нашла тапки. Войлочные, старые, стоптанные. Надела прямо на босу ногу — колготки порвались еще вчера, она не успела зашить.
— Сапоги где?
— Не знаю. В кладовке, наверное.
Она пошла в общий коридор. Сапоги стояли на нижней полке, осенние, незимние. Других не было.
Она надела их, сняв тапки. Нога провалилась внутрь, свободно. В сапогах гулял ветер.
— Я готова, — сказала она.
Он стоял у двери. Не открывал.
— Открой, — сказала она.
Он не двигался.
— Игорь, открой дверь. Я ухожу.
Он смотрел на нее. В глазах — что-то мелькнуло. Страх? Жалость? Сомнение?
— Ты… — начал он. — Ты куда пойдешь?
— Не твое дело.
— К матери?
— Может, к матери. Может, к подруге. Может, на вокзал. Тебе-то что?
— Ничего, — сказал он. — Просто спросил.
— Спросил, — кивнула она. — Впервые за два месяца спросил, куда я пойду. Раньше не интересовался.
Он молчал.
— Раньше, — продолжала она, — ты спрашивал: «Как Саша? Спал? Ел? Животик не болит?» Раньше ты в три часа ночи вставал, когда он плакал, и носил на руках. Раньше ты покупал ему погремушки и говорил: «Мой сын, моя кровинка».
— Замолчи.
— А теперь — «нагулянный». Теперь — «вали отсюда». Теперь — «мне плевать, куда ты пойдешь».
— Я сказал — замолчи!
Он ударил кулаком по стене еще раз. Сильнее. Костяшки разбил в кровь.
Она посмотрела на его руку.
— Перевяжи, — сказала она. — Аптечка в ванной, бинт на нижней полке. И йодом помажь, а то заражение будет.
— Не учи меня жить.
— Я не учу, — она взялась за ручку двери. — Я просто помню, что ты левша. И если поранишь правую — ничего страшного. А левая тебе для работы нужна.
Она повернула ручку.
— Алена, — сказал он.
Она замерла.
— Что?
Он молчал. Стоял, смотрел в пол. Кровь капала с разбитых пальцев на паркет.
— Ничего, — сказал он. — Иди.
Она вышла.
Дверь захлопнулась за спиной. Щелкнул замок.
Она стояла на лестничной клетке. Сын проснулся, захныкал. Она прижала его к груди, покачала.
— Тихо, маленький, — шепнула она. — Тихо, Сашенька. Мама здесь.
Она подошла к двери соседей. Сорок вторая квартира, баба Зоя. Старая, подслеповатая, но добрая. Раньше всегда конфетку давала, когда мимо проходили.
Алена подняла руку, чтобы постучать.
И опустила.
Что она скажет? «Здравствуйте, меня муж выгнал, можно у вас посидеть?» Баба Зоя пенсионерка, ей самой тяжело. И куда она с грудничком? У нее одной комната, телевизор орет, кошки воняют.
Она не постучала.
Вернулась к своей двери. Прижалась ухом.
Тихо.
— Игорь, — сказала она негромко. — Игорь, открой.
Тишина.
— Я не буду ругаться, — сказала она. — Я просто… у меня молоко. Саша голодный. Дай мне десять минут, я покормлю и уйду.
Тишина.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Игорек, пожалуйста. Он есть хочет. Он же не виноват, что ты такой дурак.
Тишина.
Она достала телефон.
Разбитый экран, черный, ни одной полоски. Не включается.
— Господи, — сказала она. — Господи, помоги.
Она пошла вниз по лестнице. Медленно, держась за перила. Сапоги хлябали на ногах, пальто распахивалось на ветру. В подъезде было холодно — батареи еле грели, а на лестнице их вообще не было.
Пятый. Четвертый. Третий. Второй. Первый этаж.
Дверь подъезда. Тяжелая, железная, с домофоном.
Она нажала кнопу и толкнула ее плечом.
Вышла на улицу.
Мороз ударил в лицо, как пощечина.
— Ой, — сказала она. — Ой, Господи.
Минус двадцать пять. Может, больше. Небо черное, звезды острые, колючие. Снег скрипит под ногами. Ветер — в лицо.
Саша закричал.
— Тихо, тихо, — она прижала его к груди, запахнула пальто сверху, укрыла собой. — Сейчас, маленький, сейчас мы найдем тепло.
Она огляделась.
Двор. Знакомый до последней скамейки. Вот здесь она сидела с Игорем, когда он делал предложение. Вот здесь они целовались под фонарем. Вот здесь она упала на восьмом месяце, и он нес ее на руках до самой квартиры, потому что испугался за сына.
А теперь сын — нагулянный.
— Куда нам? — спросила она у Саши. — Куда мы пойдем, сынок?
Саша кричал. У него замерзали щеки — розовые, пухлые, с ямочками. Такими же, как у Игоря.
— К бабушке, — решила она. — К бабушке поедем. Она нас не прогонит.
Она пошла к остановке.
Осенние сапоги скользили на льду. Она упала раз на бок, ещё... падала, поднималась, падала снова. Ребенок орал не переставая. Люди смотря на неё думали очередная пьяная с ребёнком.
— Потерпи, — шептала она. — Потерпи, миленький. Сейчас сядем в автобус, там тепло. Мама тебя покормит. Мама тебе споет. Только не плачь, пожалуйста, не плачь.
Он плакал.
Автобус подошел через десять минут. За это время она успела замерзнуть так, что не чувствовала пальцев. Ног — не чувствовала. Щек — не чувствовала. Только Сашу — тяжелого, теплого, кричащего.
Она зашла в автобус. Кондукторша посмотрела на нее, на ребенка, на лёгкие сапоги, на распахнутое пальто.
— Оплачиваем, — сказала она.
— У меня нет денег, — ответила Алена. — Телефон разбился, кошелек дома. Я…
— Правила есть правила, — отрезала кондукторша. — Или платите, или выходите.
— У меня ребенок грудной, — сказала Алена. — На улице минус двадцать пять. Мы замерзнем.
— А я при чем? Я чтоль, закон придумывала?
— Пожалуйста, — сказала Алена. — Десять минут ехать. Я дома отдам. Честное слово.
Кондукторша смотрела на нее. Потом махнула рукой.
— Садитесь уже. Поехали..
— Спасибо, — выдохнула Алена. — Спасибо вам большое.
Она села у окна. Расстегнула пальто, приложила Сашу к груди. Он жадно схватил её, зачмокал, затих.
— Ешь, маленький, — шептала она. — Ешь, расти. Мы с тобой теперь вдвоем. Ты и я. А больше никого.
Она смотрела в окно.
Город проплывал мимо. Магазины, аптеки, детские сады. Вот школа, где она училась. Вот поликлиника, куда они с Игорем ходили сдавать анализы. Вот ЗАГС, где они расписывались.
Всё чужое.
— Мама, — сказала она вслух. — Мама, я еду к тебе.
Она не звонила матери три недели. Последний раз — когда Саше исполнился месяц. Мать тогда сказала: «Поздравляю» — сухо, без эмоций. И повесила трубку.
Она не приезжала смотреть внука. Не звонила. Не поздравляла с Новым годом.
— А куда мне еще? — спросила Алена у темного окна. — К кому?
Окно молчало.
Автобус ехал долго. Минут сорок. Саша уснул, наевшись, пригревшись. Алена сидела, не шевелясь, боясь пошевелиться, чтобы его не разбудить.
Она думала.
Думала о том, как они познакомились. Вечеринка у друзей, новогодний корпоратив. Он стоял у окна с бокалом шампанского, грустный, красивый. Она подошла спросить закурить. Он сказал: «Я не курю. Но угостить кое-чем могу». Она засмеялась. Он улыбнулся.
Через месяц они уже жили вместе. Через полгода поженились. Через год начали пытаться завести ребенка.
Десять лет.
Десять лет попыток, разочарований, надежд. Десять лет врачей, анализов, процедур. Десять лет она винила себя — потому что думала «бесплодие по женскому типу». А потом оказалось дело в муже. Десять лет он говорил: «Не вини себя, справимся».
И когда она забеременела — он плакал.
Правда плакал. Сидел на краю ванны, закрыв лицо руками, и плечи тряслись. Она никогда не видела его плачущим. Никогда.
— Спасибо, — сказал он тогда. — Спасибо тебе, Аленка.
— За что? — спросила она.
— За то, что не ушла. За то, что ждала. За то, что верила.
— Я тебя люблю, — сказала она.
— И я тебя, — ответил он. — Больше жизни.
Она смотрела в темное окно автобуса и думала: куда ушла та любовь? Испарилась? Разбилась? Украли?
Или ее никогда не было?
— Остановка «Улица Мира», — объявил голос из динамика. — Следующая — «Конечная».
Алена встала. Саша заворочался, но не проснулся. Она вышла на остановку.
Мать жила в хрущевке на окраине. Пятый этаж, лифта в таких домах не предусмотрели в то время. Она пошла пешком.
Каждый шаг — как на эшафот.
— Мама откроет, — шептала она. — Мама добрая. Мама не выгонит.
Она звонила в дверь долго. Минуту, две, три.
— Кто там? — голос матери, сонный, недовольный.
— Мама, это я. Открой.
Щелкнул замок.
Дверь открылась.
Мать стояла на пороге. Старая, усталая, в линялом халате. Смотрела на Алену, на Сашу, на тапки, на распахнутое пальто.
— Ты чего? — спросила она. — Случилось что?
— Мам, — сказала Алена. — Игорь нас выгнал.
— Выгнал?
— Да. Сказал, Саша не от него. Сказал, я нагуляла. Сказал, чтобы мы убирались.
Мать молчала.
— Мам, можно мы войдем? Холодно очень. Саша замерз.
Мать посторонилась.
— Заходи, — сказала она.
Алена вошла.
Квартира пахла старостью, лекарствами, одиночеством. Те же обои, тот же диван, тот же сервант с хрусталем. Ничего не изменилось за десять лет.
— Раздевайся, — сказала мать. — Чай будешь?
— Да, — Алена села на табуретку. Саша завозился, открыл глаза.
— Ой, — сказал он. Или показалось.
— Это бабушка, — сказала Алена. — Сашенька, это бабушка Тома.
Мать смотрела на внука. Долго, пристально.
— На Игоря похож, — сказала она. — Вылитый.
— Я знаю, — кивнула Алена.
— А он говорит — не его?
— Говорит.
— Чокнутый, — сказала мать.
Алена выдохнула.
— Я ему говорила, — сказала она. — Он не верит.
— А ты докажи.
— Как?
— Экспертизу сделай. ДНК. Сейчас это просто.
— Я сделаю, — сказала Алена. — Обязательно сделаю. Только у меня денег нет.
— Найдутся деньги, — мать поставила чайник. — Займу у соседки.
Алена смотрела на мать. Мать смотрела в окно.
— Ты прости меня, — вдруг сказала мать. — Я тогда… когда ты рожала, я не приехала. Я думала, может, правда не от него. А то ты молодая, глупая, мало ли.
— Мама, — сказала Алена. — Я никогда не изменяла Игорю. Ни разу. За десять лет — ни разу.
— Теперь верю, — сказала мать. — Поздно, но верю.
— Не поздно, — Алена заплакала. — Мам, не поздно. Мы только начали.
Мать подошла к ней. Села рядом. Осторожно, неумело погладила Сашу по голове.
— Внук, — сказала она. — Мой внук.
— Твой, — кивнула Алена. — Саша.
— Саша, — повторила мать. — Хорошее имя.
Она помолчала.
— Только у меня места то мало, квартира однокомнатная, — сказала она. — Сама знаешь. Диван старый, разваливается. Где вы спать будете?
— На раскладушке, — сказала Алена. — Я на раскладушке посплю. Саша со мной.
— Мебель двигать надо, — сказала мать. — И отмыть всё бы… Ладно, завтра разберемся.
— Спасибо, мама, — сказала Алена. — Спасибо.
— Не за что, — мать отвернулась. — Чай пей, остынет.
Алена взяла кружку. Грела руки о горячий фарфор.
— Мам, — сказала она. — А ты… ты веришь, что я не изменяла?
Мать долго молчала.
— Верю, — сказала она наконец. — Ты врать не умеешь. Никогда не умела. В детстве разобьешь чашку — сразу признаешься. Двойку получишь — домой не зайдешь, пока не расскажешь. Не умеешь ты врать, Алена.
— Не умею, — согласилась она.
— Вот и я думаю, — сказала мать. — Не умеешь — а тут вдруг научилась бы? Десять лет мужа обманывала? Не верю. Хотя, если муж не может сделать ребёнка, можно и с другим, ради ребёнка. инстинкт материнства и продолжения рода... Но не в твоём случае. Ты верная.
Алена заплакала.
— Спасибо, — шептала она. — Спасибо тебе, мамочка.
— Перестань, — мать смутилась. — Ребенка разбудишь.
Саша уже не спал. Смотрел на бабушку большими серыми глазами. Точь-в-точь Игорь.
— Красивый, — сказала мать. — Здоровый.
— Здоровый, — кивнула Алена. — Только пупочная грыжа. И молочница во рту была, но мы вылечили.
— Лечить надо, — сказала мать. — Я завтра в поликлинику схожу, запишу вас.
— Мам, у меня полиса нет. Дома остался.
— Восстановим.
— Это долго, лучше сходить, я вроде все документы взяла... Я схожу.
— Завтра сходишь, заберешь. Или я схожу. Ты с ребенком куда поедешь? Я посижу с внуком.
Алена молчала.
— Хотя. Не поеду я туда больше, — сказала она. — Никогда.
— Поедешь, лучше ты сама, а то что я, — вздохнула мать. — Документ нужный. И вещи ещё нужны. Твои. И Сашины вещи. И пусть денег даёт. Памперсы, смеси, коляска. Всем этим разживаться надо.
— Не могу я к нему, — Алена закрыла лицо руками. — Не могу, мама. Я на него смотреть не могу. Как он нас выгнал — я будто умерла.
— Поживи пока, — сказала мать. — Остынь. А там видно будет.
Она встала, пошла в комнату. Алена слышала, как она двигает мебель, что-то переставляет.
— Иди сюда, — позвала мать. — Раскладушку поставила. Белье чистое в шкафу, возьми.
Алена взяла Сашу, пошла в комнату.
Раскладушка стояла между диваном и стеной. Узкая, скрипучая, продавленная. На ней — тонкий матрас, подушка без наволочки, шерстяное одеяло.
— Спасибо, — сказала Алена. — Мам, спасибо.
— Ложись давай, — мать отвернулась. — Утро вечера мудренее.
Алена легла. Положила Сашу рядом, укрыла одеялом. Малыш завозился, причмокнул, закрыл глаза.
— Сашенька, — шепнула она. — Мы дома. У бабушки.
В комнате было темно. Только уличный фонарь светил сквозь тонкую занавеску.
— Мам, — сказала Алена в темноту. — А ты меня не прогонишь?
— Сдурела? — голос матери из темноты. — Куда я тебя прогоню?
— Не знаю. Просто…
— Спи, — перебила мать. — Завтра поговорим.
Алена закрыла глаза.
Перед внутренним взором стоял Игорь. Как он швырял ее вещи. Как ударил кулаком в стену. Как смотрел на нее — с ненавистью.
— За что? — прошептала она. — Господи, за что?
Саша вздохнул во сне. Теплый, живой, настоящий.
— Прости, — сказала она ему. — Прости, что у тебя такой отец. Прости, что я не смогла тебя защитить.
Она гладила его по головке, по крошечным пальчикам, по пушистым волосам.
— Я тебя не отдам, — шептала она. — Никому не отдам. Ты мой. Только мой.
За стеной кашлянула мать. Повернулась на скрипучем диване.
— Алена, — сказала она. — Ты не спишь?
— Нет.
— Я вот думаю, — голос матери был тихий, усталый. — Я же тебя тоже… когда ты маленькая была, я работала сутками. На двух работах. Ты у бабушки жила, у отца. Я тебя почти не видела.
— Я помню, — сказала Алена.
— А когда выросла — мы чужие стали, — продолжала мать. — Ты ко мне не приезжала. Я к тебе не ездила. Звонила — и то через силу.
— Мам, не надо…
— Надо, — перебила мать. — Я думала, у меня еще время есть. Когда на пенсию выйду, тогда и начну. А вышла — сил нет. И желания нет. Лежу на диване, телевизор смотрю — и всё.
Она замолчала.
— А сегодня ты пришла, — сказала она. — Стоишь на пороге, Саша на руках, тапки на босу ногу, сапоги летние. И я вдруг поняла: вот оно, время. Которого я ждала.
— Мама, — Алена заплакала. — Мамочка.
— Ты меня прости, — сказала мать. — За всё прости. За то, что не любила. За то, что не приехала, когда ты рожала. За то, что внука не захотела увидеть. Я думала — успею. Думала, время есть.
— Мам, — Алена всхлипнула. — Мамочка, ты чего…
— Время, — повторила мать. — Я всю жизнь думала: успею. С работы уйду — успею. На пенсию выйду — успею. Отдохну — успею. А оно взяло и кончилось. И ничего я не успела.
Она замолчала. Смотрела в темное окно. За стеклом — чернота, только фонарь качается на ветру.
— Я не хочу, чтобы ты как я, — сказала мать. — Чтобы через тридцать лет стояла над своей дочерью и прощения просила. Поздно просить, когда уже всё сломано.
— Мама, мы не сломаны, — сказала Алена. — Мы живы. Саша жив. Я жива. Ты жива.
— Это пока, — усмехнулась мать.
— Нет, — Алена села на раскладушке. Саша заворочался, зачмокал во сне. — Нет, мама. Мы будем жить. Я не знаю как, но будем.
— На что жить? — мать повернулась к ней. — У тебя денег нет, работы нет, образования толкового нет, мужик выгнал. С ребенком на руках, в однокомнатной квартире у старой пенсионерки. Это жизнь?
— Это жизнь, — упрямо сказала Алена. — Другая. Не та, что я планировала. Но жизнь.
— Гордая ты, — мать покачала головой. — В меня. Я тоже гордая была. А потом жизнь согнула.
— Меня не согнет, — Алена вытерла слезы рукавом халата. — Я ради Саши выпрямлюсь.
Мать долго молчала.
— Ладно, — сказала она наконец. — Завтра видно будет. Спи давай.
Она отвернулась к стене.
Алена легла. Прижала Сашу к себе, укрыла одеялом. Смотрела в темноту.
— Мам, — шепнула она. — А ты не прогонишь нас?
— Сдурела? — голос матери из темноты. — Куда я вас прогоню?
— Не знаю. Просто… все прогоняют.
Мать молчала.
— Спи, — сказала она. — Я старая, я рано встаю.
Алена закрыла глаза.
Саша дышал ровно, тепло. За стеной тикали часы. Где-то далеко лаяла собака.
«Игорь, — подумала она. — Ты сейчас спишь? Или тоже не спишь? Смотришь в потолок и думаешь? Или тебе всё равно?»
Ответа не было.
---
Утро началось с крика.
— Алена! А ну вставай!
Она подскочила на раскладушке. Саша заплакал. Мать стояла в дверях комнаты, злая, невыспавшаяся, в старом халате.
— Ты чего? — Алена прижала ребенка к груди.
— Чего-чего! — мать всплеснула руками. — Три часа ночью твой орал! Я глаз не сомкнула! У меня давление, сердце, мне нельзя не спать!
— Мам, у него животик болит. У младенцев часто бывает, это нормально…
— Нормально ей! — перебила мать. — Не я младенца рожала, чтоб его крик слушать! Я свою норму отпахала, мне покой положен!
— Мам, я не виновата, что у него живот болит…
— А я виновата? — мать повысила голос. — Я тебя звала к себе приезжать с грудным? Я разве говорила: приезжай, я помогу? Ты сама выбрала с мужем жить, сама решила, что справишься. Родила. А теперь приперлась ко мне!
У Алены задрожали губы.
— Ты вчера по-другому говорила, — тихо сказала она. — Ты говорила: прости, время пришло, внук…
— Мало ли что я говорила! — мать отвернулась. — Ночью все кошки серы. А утром встала — и поняла: не вытяну я вас. У меня пенсия четырнадцать тысяч, коммуналка восемь, на лекарства три, остается три тысячи на еду. А вы двое — это еще плюс минимум десять в месяц. Где я их возьму?
— Я найду работу, — сказала Алена.
— Какую работу? — мать усмехнулась. — С грудным ребенком? Кто тебя возьмет?
— На дому. Шить, вязать, корректура, набор текстов. Я что-нибудь придумаю.
— Придумает она, — мать покачала головой. — Ладно. Живи пока. Но чтобы я его ора по ночам не я слышала. Поняла? Мне спать надо!
— Поняла, — Алена опустила глаза.
Мать ушла на кухню. Загремела кастрюлями.
Саша плакал. Алена приложила его к груди. Он жадно схватил сосок, зачмокал, затих.
— Ничего, маленький, — шептала она. — Ничего. Бабушка добрая, просто устала. Или биполярка. Не знаю. Но давай договоримся, что мы ей мешать не будем. Мы тихонечко.
Она сидела на раскладушке, кормила сына и смотрела в окно.
Серое утро. Мороз. На стекле — узоры.
— Господи, — прошептала она. — Помоги мне. Я одна не справлюсь.
Саша чмокал. За стеной гремела посуда.
Никто не ответил.
---
Первые две недели были адом.
Мать кричала каждое утро. На громкий плач. На мокрые пеленки. На то, что Алена занимает ванну, когда моет ребенка. На то, что она дышит, ест, существует.
— Ты специально меня доводишь! — орала она. — Сердце мне хочешь посадить! Ждёшь что я помру и тебе тут жить с ним.
— Мама, я не специально, — Алена старалась говорить тихо, спокойно. — Я просто живу.
— Вот и живи у себя дома! — мать стучала ложкой по столу. — А меня оставь в покое!
— У меня нет дома.
— А кто виноват? Я тебе говорила: не женись на нем, ненадежный он! Ты не послушала! Я тебе говорила: иди учись, получи профессию, не будь домохозяйкой! Ты не послушала! Я тебе говорила: рожай раньше, пока молодая, а не в тридцать пять! Ты опять не послушала!
— Мама, я не могла раньше, у меня диагноз… был.
— Диагноз у нее! — перебивала мать. — А теперь вон родила, и что? Счастье? Муж выгнал, денег нет, живешь у меня на шее!
Алена молчала. Что она могла ответить?
Саша плакал. Она брала его на руки, уходила в угол комнаты, качала.
— Тише, маленький, — шептала. — Не плачь. Бабушка не ругает нас, она так разговаривает.
Саша плакал громче.
— Замолчите! — кричала мать из кухни. — Дай поесть спокойно!
— Мам, он маленький, он не понимает…
— А я понимаю? Мне семьдесят лет, я инвалид второй группы, мне покой положен, а не ясли ваши тут!
Алена затыкала уши. Саша кричал. Мать кричала.
Она сидела на полу в углу комнаты, прижимала сына к груди и качалась взад-вперед.
— Ничего, — шептала она. — Ничего. Мы уедем. Мы найдем квартиру. Мы не будем никому мешать.
Она сама не верила в это. Но надо было говорить. Иначе можно было сойти с ума.
---
Через неделю мать успокоилась.
Не потому, что простила или привыкла. Просто заболела. Слегла совсем.
Сердце. Скорая, уколы, таблетки. Врач прямо сказал: «Вам нельзя волноваться, лежите и не волнуйтесь. А то инфаркт будет».
Мать лежала на диване, бледная, с синими губами. Смотрела в потолок.
— Вот, — сказала она. — Довели.
— Мам, я не…
— Молчи, — перебила мать. — Не оправдывайся. Устала я с тобой ругаться.
Алена села рядом.
— Я тебе суп сварю, — сказала она. — Куриный. Тебе легкое надо.
— Откуда у тебя курица? — усмехнулась мать.
— Куплю. У меня еще пятьсот рублей осталось.
— Не трать. Себе на памперсы оставь.
— У Саши памперсы есть. Я экономлю.
— Экономка, — мать закрыла глаза. — Компот вон свари. Смородина в морозилке. Дешевле, чем курица.
— Сварю, — кивнула Алена.
Она сварила коипот. Перебрала смородину, засыпала сахаром, варила в кастрюле на газу. Саша спал в слинге на груди, пригревшись, сопел.
Мать смотрела на нее из комнаты.
— Умеешь, — сказала она. — Кто научил?
— Ты, — ответила Алена. — В детстве. Помнишь, мы всегда на даче компот и варенье варили? Ты, я, бабушка. Пятилитровыми банками.
— Помню, — мать отвернулась к стене. — Бабушка твоя хорошо варила. Я хуже.
— Ты нормально варишь, — сказала Алена. — Просто ты торопишься всегда. А бабушка не торопилась.
— Теперь поздно учиться, — вздохнула мать. — Семьдесят лет — не возраст для новых навыков.
— Никогда не поздно, — сказала Алена. — Ты сама вчера говорила.
Мать промолчала.
---
Через две недели Алена нашла работу.
Объявление на Авито: «Требуется швея на дом. Изделия из трикотажа, сдельная оплата». Она позвонила, договорилась, забрала заказ.
Сто футболок обработать оверлоком. По двадцать рублей за штуку.
Две тысячи рублей.
Она работала ночами. Когда Саша засыпал, садилась за машинку — старую, «Чайку», еще материну, с ножным приводом. Строчила до трех, до четырех утра. Пальцы стирала в кровь, игла прокалывала подушечки, она заматывала их лейкопластырем и строчила дальше.
— С ума сошла? — ворчала мать. — Ночью машинка грохочет, днём Санька орёт, как же вы достали, помереть спокойно не даёте.
— Прости, мам, — шептала Алена. — Еще немного. Осталось десять штук.
— Убьешься ты так.
— Не убьюсь.
Она не убилась. Но к утру валилась с ног. Саша просыпался в шесть, требовал есть, играть, жить. Алена вставала, кормила, улыбалась через силу.
— Доброе утро, солнышко, — говорила она. — Как спалось? Мама тоже спала. Нормально спала.
Саша не верил. Но молчал.
---
Через месяц она заработала первую тысячу.
Купюра — пятьсот рублей, две по двести, одна сотня, вроде мелочь, но хоть какие то деньги. Она пересчитывала их несколько раз, разглаживала пальцами.
— Мам, — сказала она. — Я тебе за коммуналку отдам.
— Убери, — мать махнула рукой. — Себе оставь. На памперсы.
— У Саши памперсы есть.
— На еду. На молоко. На себя потрать.
— На себя не надо, — Алена спрятала деньги в конверт. — Я потом. Когда много будет.
— Когда будет — тогда и отдашь, — сказала мать. — А пока живи.
— Спасибо, мам.
— Не за что.
---
Игорь позвонил через два месяца.
Алена увидела его номер на разбитом в трещинах экране и замерла. Телефон дрожал в руке. Саша спал на кровати, раскинув ручки.
— Алло, — сказала она. Голос сел.
— Это я, — сказал Игорь. — Привет.
— Привет.
Пауза. Длинная, тяжелая.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально.
— Где ты?
— Не твое дело.
— Алена, не начинай…
— Я не начинаю, — перебила она. — Я просто отвечаю на вопросы. Ты спросил — я ответила. Где я — не твое дело.
— Я волнуюсь.
— Поздно волноваться, Игорь. Два месяца прошло.
— Я знаю, — сказал он. — Я… я болел. Лежал с температурой. Думал, умру.
— Не умер, — сказала она. — Слышу.
— Не умер, — согласился он. — Выкарабкался.
— Поздравляю.
— Алена, не надо так…
— Как?
— С ненавистью.
— У меня нет ненависти, — сказала она. — У меня ничего нет. Ты всё забрал.
— Я хочу увидеть сына.
Она замерла.
— Не называй его так, — сказала она. — Ты не имеешь права.
— Я отец.
— Ты отказался от отцовства. Там, на лестничной клетке, в минус двадцать пять, когда выгонял нас с грудным ребенком на мороз. Помнишь? Ты сказал: «Это не мой сын». Ты сказал: «Нагулянный». Я всё помню, Игорь. Каждое слово.
Он молчал.
— Я ошибся, — сказал он. — Я был неправ. У меня помутнение от нервов.
— Мало ли кто был неправ, — она сжимала телефон так, что побелели костяшки. — Ты выгнал нас. Ты не спросил, есть ли у нас где жить. Ты не спросил, есть ли у нас деньги. Ты не спросил, выживем ли мы. Ты просто захлопнул дверь.
— Я дурак, — сказал он. — Я это понял.
— Поздно.
— Я хочу всё исправить.
— Нельзя исправить, — сказала она. — То, что ты сделал, не исправить. Можно только забыть. Но я не забуду.
— Алена…
— Не звони больше, — сказала она. — И не ищи нас. Мы справляемся без тебя.
— Я буду платить алименты, — быстро сказал он. — Сколько скажешь. Только дай увидеть сына.
— Не надо мне твоих денег, — она повысила голос. — Я сама заработаю. Я прокормлю. Ты не нужен. Ни ты, ни твои деньги.
— Это не тебе, — сказал он. — Это сыну.
— Сыну нужен отец, — ответила она. — А не донор спермы, который объявляется через два месяца и говорит: «Я хочу всё исправить». Поздно, Игорь. Поздно.
Она положила трубку.
Руки дрожали. Саша заворочался, открыл глаза, посмотрел на нее.
— Мама, — сказал он. Не словами — глазами.
— Я здесь, — она взяла его на руки. — Я здесь, маленький. Не бойся. Я никому тебя не отдам.
Саша уткнулся носом в ее плечо. Засопел.
Она сидела, смотрела в стену и думала.
«Он позвонил. Он сказал: „Я ошибся“. Он хочет увидеть сына».
— Поздно, — шепнула она. — Слишком поздно.
Но внутри что-то дрогнуло.
---
Через неделю приехал свекор.
Алена открыла дверь и замерла. Иван Петрович стоял на пороге, мял в руках шапку, смотрел виновато.
— Здравствуй, дочка, — сказал он. — Пустишь?
Она посторонилась.
Он вошел. Мать медленно по стеночке вышла из комнаты, увидела его, поджала губы.
— Здрасьте, — сказала она сухо.
— Здравствуйте, Тамара Михайловна, — он поклонился. — Извините, что без приглашения.
— Садитесь уж, — мать махнула рукой. — Чай будете?
— Буду, — он сел на табуретку. — Спасибо.
Алена стояла у стены, сжимая Сашу в руках. Иван Петрович смотрел на внука. Глаза у него были влажные.
— Похож, — сказал он. — Вылитый Игорь в младенчестве.
— Я знаю, — тихо сказала Алена.
— Дурак он, — сказал свекор. — Я ему говорил. Вчера весь вечер орал на него. Говорю: ты что творишь, ирод? Она тебя десять лет ждала, десять лет лечилась, вымаливала ребенка — а ты ее выгнал? Ты кто после этого?
— И что он? — спросила Алена.
— Молчит, — вздохнул Иван Петрович. — Уперся. Говорит: не верю. Говорит: чудес не бывает. Я ему: бывает, ты просто не заслужил.
— Не заслужил, он. А я заслужила, — эхом отозвалась Алена.
— Я тебе деньги привез, — свекор достал конверт. — Тут немного, десять тысяч. Возьми, дочка. На первое время.
— Не надо, — Алена отшатнулась. — Я не возьму.
— Возьми, — он сунул конверт ей в руки. — Не от Игоря. От меня. Я дедушка, имею право помогать внуку.
— Вы не обязаны…
— Обязан, — перебил он. — Я его плохо воспитал. Не научил главному. Думал, сам дойдет. Не дошел. Теперь расхлебываю.
Он встал.
— Ты прости нас, — сказал он. — Всех нас прости. Меня, его, мать его. Мы перед тобой виноваты.
— Вы не виноваты, — сказала Алена. — Вы ничего плохого мне не сделали.
— Не сделали, — согласился он. — Но и хорошего мало. Молчали, когда надо было кричать. Терпели, когда надо было бить. Прощали, когда надо было гнать взашей. Вот и дотерпелись.
Он пошел к двери.
— Иван Петрович, — окликнула Алена. — Спасибо вам.
Он обернулся.
— За что?
— За то, что поверили.
Он посмотрел на нее долгим взглядом.
— Я в тебя верю, дочка, — сказал он. — А в него — нет. Пока не заслужит.
Он ушел.
Алена стояла с конвертом в руках. Мать смотрела на нее.
— Десять тысяч, — сказала мать. — Хорошие деньги.
— Я не возьму, — сказала Алена.
— Возьмешь, — отрезала мать. — Ребенку на молоко. И на экспертизу отложишь.
— На какую экспертизу?
— ДНК, — мать вздохнула. — Чтобы он заткнулся. Чтобы больше никогда не смел называть твоего сына нагулянным.
Алена молчала.
— Я права? — спросила мать.
— Права, — тихо сказала Алена. — Я и не подумала про это.
— А ты думай. А деньги спрячь.
Алена спрятала конверт под матрас раскладушки.
Саша спал. Ему снилось что-то хорошее — он улыбался во сне, чмокал губами.
— Ты не нагулянный, — шепнула Алена. — Ты мой. Самый родной. Самый любимый. И мы докажем это всем.
---
Саша заболел месяц спустя.
Началось с температуры. Тридцать семь и пять. Потом тридцать восемь. Потом тридцать девять.
— Скорая! — крикнула Алена. — Мама, звони в скорую!
Мать трясущимися пальцами набирала номер. Саша горел. Личико красное, дыхание частое, глазки закатились.
— Скорую? — кричала мать в трубку. — Ребенок грудной, температура сорок, не сбивается! Да, адрес… записывайте…
Приехали через сорок минут.
Врач посмотрела Сашу, покачала головой.
— Почему так запустили? — спросила она. — Третьи сутки, наверное?
— Я сбивала, — Алена плакала. — Парацетамол, нурофен, обтирала. Не сбивается.
— В больницу надо. Срочно.
Сашу увезли. Алена сидела в приемном покое, смотрела на белую стену.
— Мама сейчас придет, — шептала она. — Мама тебя вылечит. Только держись, маленький. Держись.
В коридоре было холодно. Она сидела в тонкой кофте, в тапках на босу ногу. Зубы стучали.
— Господи, — шептала она. — Господи, если Ты есть — спаси его. Это всё, что у меня есть. Только он. Только Саша.
Никто не отвечал.
Через час вышел врач.
— Пневмония, — сказал он. — Двусторонняя. Состояние тяжелое, но стабильное. Будем лечить.
— Я могу к нему?
— Нет. Реанимация. Как будет получше переведут в палату.
— Я буду ждать, — сказала Алена.
Она ждала трое суток.
Не спала, не ела, не пила. Лежала на стульях в коридоре, смотрела на дверь реанимации.
Мать приезжала, привозила еду.
— Поешь, — говорила она. — Сердце посадишь.
— Не хочу.
— Воды попей.
— Не хочу.
— Алена, ты себя угробишь — кому Саша будет нужен?
— Никому, — сказала Алена. — Только мне. И я не угроблюсь.
Мать вздыхала, садилась рядом.
— Выкарабкается, — говорила она. — Он сильный. Вон какой бутуз.
— Выкарабкается, — кивала Алена.
На третьи сутки Сашу перевели в палату.
Она вошла — и упала на колени у кроватки. Ребенок лежал под капельницей, бледный, худой, с синими кругами под глазами.
— Сашенька, — шептала она. — Сашенька, мама здесь. Мама пришла.
Он открыл глаза.
— А-а-а, — сказал он.
И улыбнулся.
Она плакала. Целовала его пальчики, его щеки, его лоб.
— Спасибо, — шептала она. — Господи, спасибо тебе.
---
Из больницы их выписали через две недели.
Саша поправился, но остался бледным, вялым. Врач сказал: «Иммунитет ослаблен, берегите».
Алена берегла.
Она перестала работать по ночам. Саша требовал внимания, еды, тепла. Она отдавала всё это ему.
Деньги кончились через месяц.
Свекровные десять тысяч ушли на лекарства. Зарплаты за шитье не хватало. Мать ворчала, но кормила.
— Долг набегает, — говорила она. — Я не железная.
— Я отдам, мам, — говорила Алена. — Вот Саша подрастет, я выйду на работу полный день, всё отдам.
— Когда он подрастет? — усмехалась мать. — Через три года? Через пять? Я до тех пор не доживу.
— Доживешь, — сказала Алена. — Ты у меня сильная.
— Сильная, — мать вздыхала. — Сильнее некуда.
---
В марте Алена нашла вторую работу.
Уборка подъездов. С пяти до семи утра, пока Саша спит. Мать согласилась сидеть с ним.
— Только быстро, — ворчала она. — Я не нянька на час.
— Я быстро, мам. Туда-обратно.
Она вставала в четыре. Одевалась в темноте, чтобы не разбудить Сашу. Ехала на автобусе за три остановки, мыла лестницы, протирала перила, подметала. К семи возвращалась.
Саша просыпался в семь тридцать.
— Доброе утро, солнышко, — говорила она. — Мама уже проснулась. Мама тебя ждала.
Она кормила его, играла, гуляла. Днем шила. Вечером варила ужин. Ночью снова шила.
Спала по три-четыре часа.
— Убьешься, — качала головой мать.
— Не убьюсь, — отвечала Алена. — Я сильная.
Она правда так думала.
---
В апреле Саша пошел.
Ему было десять месяцев. Он встал, держась за край раскладушки, сделал шаг, второй, третий — и шлепнулся на попу.
— Мама! — закричал он. — Мама!
Алена подхватила его на руки.
— Я видела! — кричала она. — Ты пошел! Ты сам пошел!
Она смеялась и плакала одновременно.
Мать выглянула из кухни.
— Чего орете?
— Саша пошел! — Алена подбежала к ней с ребенком на руках. — Мама, он пошел!
— Ну и что, — мать смутилась. — Все дети ходят.
— Он сам! — Алена не унималась. — Первый раз! Сам!
Мать смотрела на внука.
— Молодец, — сказала она. — В мать пошел. Та тоже вечно куда-то бежала.
— Мам, — Алена заплакала. — Мам, ты видишь? Он растет. Он здоровый. Он сильный.
— Вижу, — мать отвернулась к плите. — Кашу будешь?
— Буду, — Алена вытерла слезы. — Спасибо, мам.
Они сидели на кухне, ели кашу. Саша сидел на высоком стульчике — старом, найденном матерью у мусорных баков и отмытом до скрипа. Молотил ложкой по столу.
— Баба, — сказал он. — Баба!
Мать замерла.
— Это он мне? — спросила она.
— Тебе, — кивнула Алена. — Он уже неделю «баба» говорит. Я думала, не к месту. А сейчас — к месту.
Мать смотрела на внука.
— Баба, — повторил Саша. И улыбнулся беззубым ртом.
— Дурак ты, — сказала мать. — Какая я тебе баба? Я бабка, старая, злая, ворчливая…
— Баба, — сказал Саша твердо.
Мать замолчала.
— Ладно, — сказала она. — Баба так баба.
И отвернулась к окну.
Алена видела, как блестят ее глаза.
---
В мае пришло письмо.
Судебная повестка.
Игорь подал на установление отцовства.
Алена читала бумагу и не верила своим глазам.
— Он сам меня выгнал, — сказала она. — Сам сказал: «не мой». А теперь подает на отцовство?
— Потому что понял, — сказала мать. — Что без ребенка ему никак.
— Как это — никак?
— А так. Совесть заела. Или мать накрутила. Или папаша. А может, просто хочет алименты платить меньше — через суд дешевле выйдет.
— Он не будет платить, — сказала Алена. — Он вообще ничего не хочет.
— Хочет, — вздохнула мать. — Видеть хочет. Боится признаться.
Алена смотрела в повестку.
— Что мне делать? — спросила она.
— Идти в суд, — сказала мать. — ДНК делать. Доказывать, что он отец.
— А если я не пойду?
— Тогда он выиграет. Суд решит, что ты уклоняешься. И отцовство признают без экспертизы.
— И что?
— И он получит права. Видеть ребенка, забирать к себе, воспитывать.
— Не отдам, — Алена прижала Сашу к груди. — Ни за что не отдам.
— Тогда иди в суд. Доказывай.
Алена молчала.
— Я боюсь, — сказала она. — Я его видеть боюсь. Я в глаза ему смотреть боюсь. Я вспоминаю ту дверь — и у меня сердце останавливается.
— Переживешь, — сказала мать. — Я рядом буду.
— А если он Сашу заберет?
— Не заберет. Ты мать. У тебя прав больше.
— У него деньги. У него адвокат. А у меня — ничего.
— У тебя правда, — сказала мать. — И свидетельство о рождении, где он вписан отцом. Он сам вписывал, помнишь? Сам в роддоме заполнял, сам подпись ставил.
— Помню, — Алена заплакала. — Он сказал: «Я самый счастливый человек на свете». Я ему поверила.
— Поверила — и правильно, — мать вздохнула. — Только он оказался дураком. Но это его проблема, не твоя.
— А моя какая?
— А твоя — выжить, — сказала мать. — Ребенка поднять. Себя не потерять. Остальное приложится.
Алена смотрела на Сашу.
Саша сидел на полу, перебирал кубики. Стучал одним о другой, смеялся.
— Мама, — говорил он. — Мама, смотри!
— Смотрю, — отвечала Алена. — Молодец.
Она повернулась к матери.
— Я пойду в суд, — сказала она. — Я докажу. Не ради него. Ради Саши.
— Правильно, — кивнула мать. — Давно пора.
---
На следующий день Алена пошла в банк.
Сняла с карты матери все деньги — семь тысяч триста рублей. Добавила тысячу, что лежала в конверте на черный день. Пересчитала.
Восемь тысяч триста.
— Хватит на экспертизу? — спросила она у матери.
— Должно хватить, — сказала мать. — Я узнавала. Тысяч семь-восемь.
— Тогда хватит.
Она записалась в лабораторию. Через неделю.
— Игорю сообщить надо, — сказала мать. — Он тоже должен прийти.
— Я позвоню...
Алена смотрела на телефон полчаса.
Номер Игоря был в памяти. Она не удалила его. Не смогла. Или не захотела.
— Ты будешь звонить или нет? — спросила мать.
— Буду.
— Так звони.
— Не могу.
— Чего не можешь?
— Голоса его боюсь, — сказала Алена. — Услышу — и рассыплюсь.
— Не рассыплешься, — отрезала мать. — Ты за этот год крепче стала. Не та дурочка, что на пороге в тапках стояла.
— Я и сейчас дурочка, — усмехнулась Алена. — Разве дурочка с ребенком от мужа сбежит, который прощения просит?
— А он просит? — мать прищурилась. — Он звонил, говорил «прости»?
— Нет, — Алена покачала головой. — Он сказал: «Я ошибся». Это не «прости».
— Вот именно, — кивнула мать. — Ошибся он. Как в магазине — не тот товар взял. А ты — не товар.
Алена сжала телефон.
— Ладно, — сказала она. — Звоню.
Она нажала вызов.
Гудок. Два. Три. Четыре.
— Алло? — его голос. Хриплый, усталый.
— Это я, — сказала Алена.
Пауза. Длинная, тяжелая.
— Я узнал, — сказал Игорь. — Повестка пришла? И звонишь.
— И что?
— Ничего. Придёшь?
— В лабораторию сначала надо сходить. Я на ДНК хочу сделать анализы. В среду, в десять утра записалась. Адрес скину смской.
— Хорошо.
Пауза.
— Алена, — сказал он. — Я…
— Не надо, — перебила она. — Ничего не говори. Просто приди.
— Хорошо, — повторил он.
— Среда, десять утра. Не опаздывай.
— Не опоздаю.
Она положила трубку.
Руки дрожали. Саша подполз к ней, потянулся.
— Мама, — сказал он. — Мама.
— Я здесь, — она взяла его на руки. — Я здесь, маленький.
Мать смотрела на нее.
— Справилась, — сказала она. — Молодец.
— Я не справилась, — Алена уткнулась лицом в Сашину макушку. — Я просто сделала. Как робот.
— И хорошо, — сказала мать. — Роботам легче.
---
В среду Алена встала в пять утра.
Долго стояла под душем. Мыла голову два раза. Достала из шкафа единственное приличное платье — темно-синее, с белым воротничком, купленное еще до Саши. Надела. Посмотрела в зеркало.
Из зеркала на нее смотрела чужая женщина. Худая, бледная, с темными кругами под глазами. Платье висело мешком — после изгнания из дома и болезней сына она сильно похудела.
— Ну что поделать, — сказала она себе. — Главное — чисто.
Мать сидела с Сашей на кухне. Кормила его кашей.
— Баба, — радовался Саша. — Баба!
— Ешь давай, — ворчала мать. — Разбабкался у меня.
— Я пошла, — сказала Алена.
— Иди, — мать не обернулась. — Там держись.
— Держусь.
Она вышла.
На улице было холодно. Апрель, слякоть, ветер. Она надела осеннее пальто — то самое, в котором уходила из дома. Сапоги протекали. Она сунула в них газету — чтобы ноги не мокли.
В автобусе было душно. Она сидела у окна, смотрела на город. Вот та остановка. Вот тот перекресток. Вот вдалеке от дороги виднеется ее бывший дом.
Она отвернулась.
---
Лаборатория находилась в подвале жилого дома. Алена спустилась по лестнице, толкнула дверь.
Внутри пахло хлоркой и бумагой. На стене — плакаты про генетику. За стеклом — женщина в белом халате.
— Вы на экспертизу?
— Да, — сказала Алена. — Петрова Алена Николаевна. Назначено на десять.
— Ваш паспорт.
Алена протянула паспорт. Женщина сверила данные, кивнула.
— Отец ребенка еще не подошел? Подождите в коридоре.
Алена села на пластиковый стул.
Сердце колотилось где-то в горле.
Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.
— Опаздывает, — сказала она вслух. — Как всегда.
Он всегда опаздывал. На свидания, на встречи, на их свадьбу опоздал на двадцать минут. Она тогда злилась, а он смеялся: «Невеста должна ждать».
— Больше не жду, — сказала она тихо.
— Чего? — переспросила женщина за стеклом.
— Ничего. Я сама с собой.
В двадцать минут одиннадцатого дверь открылась.
Он вошел.
Алена подняла голову — и замерла.
Игорь похудел. Сильно. Щеки впали, под глазами чернота, кожа серая. Одет в старую куртку, которую она сто раз собиралась выбросить. Небритый. Как алкаш.
— Я не опоздал? — спросил он.
— Опоздал, — сказала она. — На полчаса.
— Прости. Пробки.
Она промолчала.
— Проходите, — выглянула женщина. — Оба. Ребенок где?
— Ребенка не брали, — сказала Алена. — У него мазок соскоб есть. В пробирке. Мне в поликлинике дали.
— Давайте.
Алена протянула пробирку. Игорь сдавал свой анализ в кабинете, после неё. Выйдя они сели в разные концы коридора, не глядя друг на друга.
— Готово, — сказала женщина. — Результат через две недели. Вам позвонят.
— Спасибо, — сказала Алена.
Она встала и пошла к выходу.
— Алена, — окликнул Игорь.
Она остановилась. Не обернулась.
— Что?
— Я… ты как?
— Нормально.
— Саша как?
— Нормально.
— Я могу…
— Нет, — сказала она. — Не можешь.
Она вышла на улицу.
В лицо ударил ветер. Холодный, мокрый, апрельский. Она глубоко вдохнула.
— Не рассыпалась, — сказала она. — Молодец.
Она пошла на автобусную остановку.
---
Две недели ожидания были хуже всего.
Алена не спала ночами. Лежала на раскладушке, смотрела в потолок, слушала, как дышит Саша.
— А если ошибка? — спрашивала она у матери. — Если перепутают пробирки? Если он подкупит лаборантов?
— Бред, — отмахивалась мать. — Не паникуй раньше времени.
— Я не паникую. Я боюсь.
— Бояться — не паниковать. Паниковать — это бегать по квартире и орать. А ты лежишь как труп. Это страх.
— И что мне делать?
— Ждать, — сказала мать. — Больше ничего не придумаешь.
Алена ждала.
Днем работала. Шила, убирала подъезды, готовила, стирала. Ночью лежала и смотрела в потолок.
На десятый день позвонил Игорь.
— Ты не спишь? — спросил он.
— Сплю, — сказала она. — Разбудил.
— Извини. Я не могу уснуть. Думаю.
— О чем?
— О тебе. О Саше. О том, что я наделал.
Она молчала.
— Я дурак, — сказал он. — Ты даже не представляешь, какой я дурак.
— Представляю, — сказала она. — Я десять лет с тобой прожила.
— Тогда ты знаешь, что я не всегда был таким.
— Всегда, — сказала она. — Просто раньше я закрывала глаза. А теперь открыла.
Он замолчал.
— Ты меня ненавидишь? — спросил он.
— Нет, — сказала она. — Я устала ненавидеть. Это слишком тяжело.
— А любить?
— И это я тоже устала.
— Алена…
— Не звони больше, — сказала она. — До результата. Потом поговорим.
Она положила трубку.
Саша заворочался, открыл глаза.
— Ма-ма, — сказал он. — Ма-ма.
— Я здесь, — она взяла его на руки. — Я здесь, маленький.
— Па-па? — спросил он.
У нее оборвалось сердце.
— Папа… — она запнулась. — Папа далеко. Он… он работает.
— Па-па? — Саша смотрел на нее серьезно, по-взрослому.
— Придет, — сказала она. — Обязательно придет.
Она сама не знала, врет или говорит правду.
---
Результат пришел на тринадцатый день.
Алена мыла полы на лестничной площадке — отрабатывала смену. Телефон зазвонил, она схватила его мокрыми руками, едва не уронила.
— Алло?
— Петрова Алена Николаевна?
— Да.
— Результат готов. Можете подъехать за заключением.
— Скажите сейчас, — попросила она. — Пожалуйста.
Пауза.
— Вероятность отцовства — 99,9999 процента. Ребенок Александр Игоревич Петров является биологическим сыном гражданина Петрова Игоря Ивановича.
Алена медленно опустилась на корточки.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам.
— Не за что, — удивилась женщина. — Это наша работа.
Алена сидела на холодном полу подъезда, прижимала телефон к груди и плакала.
— Я знала, — шептала она. — Я всегда знала. Ты мой. Только мой и его. Не нагулянный. Не чужой. Родной.
Она не помнила, как доехала домой. Как открыла дверь. Как вошла в комнату.
— Мам, — сказала она. — Мама, Саша — его.
Мать смотрела на нее.
— Ты плачешь, — сказала она. — Радуешься или убиваешься?
— Не знаю, — Алена улыбнулась сквозь слезы. — Я просто… я так долго ждала, что мне поверят. И вот — поверили. Не люди. Бумажка. Но это всё равно.
— Дура, — сказала мать. — Зачем тебе его вера? Ты сама знаешь правду.
— Знаю, — кивнула Алена. — Но одной знать — мало. Хочется, чтобы все знали.
— Все и так знают, — мать вздохнула. — Кому надо — те знают.
— Игорю надо, — сказала Алена. — Ему первому надо.
— Звони, — кивнула мать. — Скажи.
Алена посмотрела на телефон.
— Позвоню, — сказала она. — Не сейчас. Пусть помучается.
Она села на пол рядом с Сашей. Обняла его.
— Сынок, — сказала она. — Ты у меня хороший. Самый лучший.
— Ма- ма, — ответил Саша.
— И папа, — сказала она. — Папа тоже… он просто запутался.
— Па-па? — спросил Саша.
— Придет, — сказала она. — Обязательно.
---
Игорь пришел через два дня.
Алена открыла дверь — и он стоял на пороге. Держал в руках пакет с игрушками, цветы, коробку конфет.
— Результат я знаю, — сказал он. — Мне тоже позвонили.
— Знаешь, — кивнула она.
— Можно войти?
Она посторонилась.
Он вошел. Мать вышла из комнаты, увидела его, поджала губы.
— Здрасьте, Тамара Михайловна, — сказал Игорь.
— Здрасьте, — сухо ответила мать. — Чего припёрся?
— Ну вот так.
Она покачала головой и ушла на кухню. Игорь остался в прихожей.
— Где Саша? — спросил он.
— Спит, — сказала Алена. — Разбудишь — будешь сам укачивать.
— Буду, — кивнул он. — Научусь.
Она смотрела на него.
— Зачем ты пришел? — спросила она. — Результат ты знаешь. Суд будет. Алименты суд назначит. Зачем ты пришел?
— Затем, — сказал он. — Что я соскучился.
Она молчала.
— Я знаю, что не имею права, — продолжал он. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю, что прощения мне нет. Но я хочу просто… увидеть сына. Подержать на руках. Посмотреть в глаза.
— Поздно, — сказала она.
— Знаю.
— На год поздно.
— Знаю.
— Ты пропустил его первые шаги, его первое слово, его первую улыбку. Ты не знаешь, какой у него группа крови, что он любит есть, как он засыпает. Ты никто для него.
— Знаю, — сказал он. — Я всё знаю.
Она смотрела на него.
— Саша проснется через час, — сказала она. — Посиди на кухне, попей чай. Не пугай его.
— Я тихо, — кивнул он. — Я посижу.
Он сел на табуретку. Мать поставила перед ним чашку. Он пил чай, смотрел в одну точку.
— Я лечиться начал, — сказал он. — К психиатру хожу.
— Зачем? — спросила Алена.
— С головой разбираюсь. У меня, оказывается, комплекс. Я всю жизнь боялся, что ты меня бросишь. Что я недостаточно хорош. Что ты найдешь лучше.
— И поэтому ты меня выгнал? — усмехнулась она.
— Поэтому, — кивнул он. — Чтобы первой не ты меня бросила, а я тебя. Дурацкая логика, да?
— Дурацкая.
— Я теперь это понимаю. Врач объяснил.
— И что, помогает?
— Помогает, — сказал он. — Медленно, но помогает.
Алена молчала.
— Ты мне не веришь? — спросил он.
— Не знаю, — сказала она. — Я вообще перестала верить людям.
— А чему веришь?
— Саше, — ответила она. — Себе. Маме. Деньгам, которые сама заработала. Всему остальному — нет.
Он кивнул.
— Правильно, — сказал он. — Я бы тоже не верил.
Саша проснулся через полчаса.
— Ма-ма! — закричал он из комнаты. — Ма-ма!
— Я здесь, — Алена встала. — Сейчас приду.
— Ма-ма! Ма-ма!
Она вошла в комнату, взяла его на руки.
— Смотри, — сказала она. — К нам гость пришел.
Она вынесла Сашу в кухню.
Игорь сидел за столом, белый как мел. Руки дрожали.
— Здравствуй, — сказал он. Голос сел. — Саша.
Саша смотрел на него. Долго, серьезно.
— Па-па? — спросил он.
У Игоря дернулась щека.
— Да, — сказал он. — Я папа.
Саша протянул к нему руки.
Игорь взял сына. Осторожно, как хрупкую драгоценность. Прижал к груди.
Саша обнял его за шею и засмеялся.
— Па-па, — сказал он. — Па-па.
— Пришел, — Игорь плакал. — Я пришел, сынок. Прости меня.
— Па-па, — Саша вытер его слезы ладошкой. — па-па.
— Я понял, не буду плакать, — Игорь улыбнулся сквозь слезы. — Я не буду.
Алена стояла в дверях и смотрела на них.
Внутри что-то сжалось. Не боль — другое. То, что она не могла назвать.
— Я ненадолго, — сказал Игорь. — Я не буду мешать. Можно я буду приходить? Иногда?
— Можно, — сказала Алена. — Раз в неделю. По выходным.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо тебе.
— Не за что, — она отвернулась. — Это не для тебя. Для Саши.
Он посидел еще час. Играл с Сашей, строил башню из кубиков, читал книжку. Саша смеялся, висел на нем, не отпускал.
— Па-па, — просил он.
— Надо, — Игорь гладил его по голове. — У папы работа. Я приду в субботу.
— Мммм паааа?
— Честно.
— Па-па?
— Не обману.
Он ушел.
Алена закрыла за ним дверь. Прислонилась лбом к холодному косяку.
— Ты чего? — спросила мать.
— Не знаю, — сказала Алена. — Я думала, легче станет. А стало тяжелее.
— Потому что прощать — тяжело, — сказала мать. — Больнее, чем ненавидеть.
— Я не простила.
— Уже прощаешь, — мать вздохнула. — Я же вижу.
Алена молчала.
— Не надо меня жалеть, — сказала она. — Я сильная.
— Сильная, — согласилась мать. — Но устала.
— Устала, — кивнула Алена. — Очень.
— Поспи, — сказала мать. — Я с Сашей посижу.
— Не могу. Мне на работу.
— Сегодня не ходи. Отдохни.
— Нельзя отдыхать. Деньги нужны.
— Деньги будут, — мать достала из кармана конверт. — Вот, держи.
— Что это?
— Твое наследство, — мать усмехнулась. — Бабушкины серьги продала. Золото, с камнями. Хорошие деньги дали.
— Мама! — Алена отшатнулась. — Ты что? Это же память!
— Память у меня в голове, — отрезала мать. — А серьги — железяки. Саше на молоко нужнее.
— Я не возьму.
— Возьмешь, — мать сунула конверт ей в руки. — И не спорь. Я старая, мне уже не надо. А вам — надо.
Алена смотрела на конверт.
— Спасибо, — прошептала она. — Мамочка, спасибо.
— Не за что, — мать отвернулась. — Кашу будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне, ели гречневую кашу с сахаром. Саша спал в комнате, утомленный играми с отцом.
— Мам, — сказала Алена. — А ты его простила?
— Кого?
— Игоря.
Мать долго молчала.
— Не за что мне его прощать, — сказала она. — Он мне ничего плохого не делал. Это тебе сделал. И Саше.
— А если бы тебе сделал?
— Не знаю, — мать покачала головой. — Я злая. Я бы не простила. Никогда.
— А я?
— А ты добрая, — сказала мать. — Ты в отца. Он тоже добрый был. Пока жизнь не сломала.
— Его сломали, а тебя не сломали, — сказала Алена. — Ты просто устала.
— Устала, — кивнула мать. — Ты права. Устала.
Она помолчала.
— Но ничего, — сказала она. — Теперь вы здесь. И Саша здесь. И сил у меня прибавилось.
— Правда?
— Правда, — мать улыбнулась. — Старая дура, а туда же — силы ей нужны.
— Ты не дура, — Алена взяла ее за руку. — Ты самая лучшая мама.
— Лучшая, — мать усмехнулась. — Которая внука видеть не хотела.
— Хотела. Просто боялась.
— Чего?
— Что не справишься. Что я опять уеду. Что снова останешься одна.
Мать молчала.
— Боялась, — сказала она. — И сейчас боюсь.
— Не бойся, — Алена сжала ее пальцы. — Мы никуда не уедем. Мы теперь всегда будем вместе.
— Вместе, — повторила мать. — Хорошо.
За окном темнело. В комнате тикали часы. Саша сопел во сне.
— Мам, — сказала Алена. — А ты счастлива?
Мать долго молчала.
— Не знаю, — сказала она. — Наверное, да. Внук есть. Дочь рядом. Квартира своя. Не голодаем.
— Это не счастье, — сказала Алена. — Это просто жизнь.
— А счастье — это что? — спросила мать.
— Не знаю, — Алена задумалась. — Раньше я думала — это когда муж любит, дети здоровы, денег хватает. А теперь… теперь не знаю.
— Теперь что?
— Теперь я счастлива, когда Саша улыбается, — сказала Алена. — Когда ты не ругаешься. Когда Игорь не звонит. Когда удается поспать три часа подряд.
— Это не счастье, — сказала мать. — Это облегчение.
— Значит, счастья нет, — вздохнула Алена. — Есть только облегчение.
— Есть, — сказала мать. — Просто оно маленькое. Не такое, как в кино.
— А какое?
— А вот такое, — мать обвела рукой кухню. — Чай, каша, тишина. Ты напротив. Саша спит. Я не одна.
Алена смотрела на нее.
— Это счастье? — спросила она.
— Это, — кивнула мать. — Самое настоящее.
Они сидели молча.
За окном шел снег. Апрельский, мокрый, последний.
— Мам, — сказала Алена. — Я завтра на работу пойду.
— Иди.
— Сашу с тобой оставлю.
— Оставляй.
— Ты справишься?
— Справлюсь.
— А если он будет плакать?
— Угомоню.
— А если есть не захочет?
— Захочет — поест.
— А если…
— Доцент заставит! Алена, — перебила мать. — Я троих детей вырастила. Одного потеряла. Двоих подняла. С одним внуком как-нибудь управлюсь.
Алена замолчала.
— Ты не рассказывала, — тихо сказала она. — Про третьего.
— Нечего рассказывать, — мать отвернулась. — Родился мертвым. Мальчик. Я его даже не видела.
— Мама…
— Давно было, — мать махнула рукой. — Пятьдесят лет. Я уже забыла.
— Не забыла.
— Не забыла, — согласилась мать. — Но привыкла.
Алена смотрела на ее сгорбленную спину.
— Поэтому ты меня так растила? — спросила она. — Боялась, что тоже потеряешь?
Мать молчала.
— Поэтому ты кричала, запрещала, не пускала, — продолжала Алена. — Поэтому ты Игоря с первого дня невзлюбила. Боялась, что он меня заберет.
— Забрал же, — глухо сказала мать. — На десять лет забрал.
— Но я вернулась.
— Вернулась, — кивнула мать. — И ребенка привезла.
— Ты рада?
— Рада, — сказала мать. — Только сказать не могу.
— Не стесняйся, — Алена обняла ее. — Я же твоя дочь.
Мать не шевелилась. Потом медленно, неумело погладила Алену по голове.
— Волосы у тебя, — сказала она. — Как у отца. Такие же жесткие.
— Помню, — Алена улыбнулась. — Он меня в детстве «ершиком» называл.
— Называл, — кивнула мать. — Хороший он был.
— Ты его любила?
— Любила. До сих пор люблю.
— А почему разошлись?
Мать долго молчала.
— Устали, — сказала она. — Друг от друга устали. От нищеты устали. От работы. От всего. Он ушел к другой, я осталась одна.
— Ты злилась?
— Злилась. Года три. Потом перестала.
— Простила?
— Простила, — мать вздохнула. — А что толку? Поздно уже было. Он женился, у него дети новые. Я ему не нужна.
— Ты всем нужна, — сказала Алена. — Мне нужна. Саше нужна.
— Саше — да, — мать улыбнулась. — Саше я баба.
— А мне — мама.
— Мама, — повторила мать. — Вредная, ворчливая мама. Старая мать.
— Не старая, — сказала Алена. — Опытная.
Мать усмехнулась.
— Опытная, — повторила она. — Это точно.
Они сидели в темноте, пили остывший чай. Саша спал. Время тянулось медленно, как патока.
— Алена, — сказала мать. — А ты его любишь?
— Кого?
— Игоря.
Алена молчала.
— Не знаю, — сказала она. — Раньше любила. Очень. Думала, без него умру.
— А теперь?
— А теперь не умру, — она покачала головой. — Теперь у меня Саша. Ради него я живу.
— Это не ответ.
— Другого нет, — сказала Алена. — Я не знаю, мам. Любовь — она как цветок. Если за ним не ухаживать, он засыхает.
— А если начать поливать?
— Может, и оживет, — Алена пожала плечами. — А может, нет. Корни-то умерли.
— Корни не умирают, — сказала мать. — Корни в земле. А земля — она везде.
— Это ты к чему?
— К тому, — мать вздохнула, — что прощать — не значит забывать. И любить — не значит жить вместе.
— Я знаю.
— Знаешь, а делаешь не так, — мать покачала головой. — Пускаешь его обратно. В сердце пускаешь.
— Не пускаю.
— Пускаешь, — сказала мать. — Я же вижу. Ты на него смотрела сегодня — и сердце у тебя таяло.
— Устала я ненавидеть, — сказала Алена. — Это тяжело.
— Тяжело, — согласилась мать. — Но прощать — еще тяжелее.
— Почему?
— Потому что ненавидеть — это ничего не делать. Сиди и злись. А прощать — надо работать. Над собой работать.
— Я работаю, — сказала Алена. — Каждый день.
— Знаю, — кивнула мать. — Потому и не развалилась.
Алена посмотрела на часы. Половина двенадцатого.
— Мам, иди спать, — сказала она. — Поздно уже.
— А ты?
— Я еще посижу.
Мать ушла в комнату. Алена осталась одна.
Она сидела в темноте, смотрела в окно. За стеклом — чернота, редкие огни, мокрый снег.
— Господи, — сказала она. — Я простила. Кажется, правда простила. А легче не стало.
Тишина.
— Наверное, это неправильно, — продолжала она. — Наверное, надо было его прогнать. Не пускать. Сказать: ты мне никто. А я не могу. Ради Саши не могу.
Она помолчала.
— Или не ради Саши, — сказала она. — А ради себя. Потому что люблю. Всё еще люблю. Дура.
Она закрыла лицо руками.
— Господи, сделай так, чтобы я перестала его любить, — прошептала она. — Или сделай так, чтобы он стал человеком. Чтобы не делал мне больно. Чтобы Саша гордился им. Чтобы мы…
Она не договорила.
Саша заплакал во сне. Она встала, пошла в комнату.
— Я здесь, маленький, — она взяла его на руки. — Я здесь. Мама рядом.
Саша уткнулся носом в ее плечо, засопел.
— Ничего, — сказала она. — Вырастешь — всё поймешь. Или не поймешь — и слава богу.
Она качала сына и смотрела в темное окно.
Где-то там, на другом конце города, в их бывшей квартире, спал Игорь. Или не спал. Тоже смотрел в потолок и думал.
— Завтра, — сказала она. — Завтра будет новый день. И мы будем жить дальше.
Она легла на раскладушку, прижала Сашу к себе.
— Мы будем жить дальше, — повторила она. — Обязательно будем.
За стеной кашлянула мать. Вздохнула во сне.
— Спи, — сказала Алена. — Все спите. А я завтра… завтра я встану и пойду работать. Сашу покормлю. Маме лекарство куплю. Игорю позвоню… или не позвоню.
Она закрыла глаза.
— Завтра, — шепнула она. — Всё завтра.
И провалилась в сон
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Продолжение истории