Не родись красивой 97
Кондрат чувствовал, как рука ноет всё сильнее. Боль была тягучей, настойчивой, будто напоминала о себе нарочно, не давая забыть ночную схватку. Но рассказывать матери о ранении он не хотел. И без того видел — Евдокия переживает, смотрит на него пристально, словно пытается разглядеть что-то скрытое, недосказанное. Ему не хотелось добавлять ей тревог.
Но полностью скрыть недомогание не удалось. Силы уходили быстро, голова кружилась, и Кондрату пришлось признаться, что здоровье его подводит. Он два дня почти не вставал с кровати, лежал, глядя в потолок, слушал, как в доме скрипят половицы, как мать возится у печи, как за окном стонет зимний ветер.
Полинка, пользуясь тем, что брат так долго находится дома, буквально не отходила от него. Она садилась на край кровати, подбирала под себя ноги и засыпала Кондрата вопросами. Её интересовало всё: что случилось в Сосновке, как ловили воров, сколько их было, кто они такие, как именно всё произошло.
— Тоже хочу так, — однажды сказала она, глядя на брата серьёзно, по-взрослому, без привычной улыбки.
Кондрат усмехнулся:
— Да ты мала еще, — ответил он. — И к тому же девчонка.
Полинка тут же вспыхнула:
— А что, разве девчонки не могут бороться за советскую власть?
Он посмотрел на неё внимательнее. В её глазах не было игры — только упрямое, искреннее желание быть причастной к чему-то большому и важному.
— Могут, конечно, — сказал он уже мягче. — Только тебе сначала вырасти надо. А к тому времени мы уж всех врагов истребим.
Эти слова Полинку не успокоили. Она упрямо сжала губы. Было видно: от своих мыслей девчонка отступать не собирается.
— Уж который раз от неё слышу эти разговоры, — вздыхала Евдокия, отходя от печи. В её голосе звучала и тревога, и усталость.
— Девки вырастают, да замуж выходят. О женихах думают, да о детях… А этой… — она махнула рукой. — Далась эта советская власть. Хватит нам и одного вояки.
Она ненадолго замолчала, потом добавила уже тише, словно для себя:
— Да и Колька как там — неизвестно…
И в этой фразе было больше боли и тревоги, чем во всех её словах за последние дни.
**
Въюжным утром Кондрат пошёл на работу. Снег валил густо, ноги вязли, дорога под ногами скрипела тяжело и глухо. Предстояло вновь объехать деревни — заехать в Сосновку, посмотреть, как там обстоят дела. Он чувствовал, как жизнь снова подхватывает его и закручивает, затягивает в привычный круг забот, где нет времени на раздумья и сомнения. Работа возвращала ощущение устойчивости, давала опору. Кондрат ловил себя на мысли, что находится именно на своём месте и делает дело нужное, важное, такое, без которого всё может рассыпаться.
В Сосновке его встречали уже иначе. Председатель Александр Михайлович держался уверенно, говорил спокойно, без прежней суетливости. Он во всём помогал Кондрату Фролычу и не скрывал благодарности за то, что тот не дал бандитам выгребсти колхозное зерно. После той ночи и ареста воров в деревне стало тише, осторожнее. Люди оглядывались, говорили вполголоса, но порядок держался.
Про справку, которую он выдал Кондрату по поводу бывшей барыни Ольги Потаповой, Александр Михайлович не заикался. Он хорошо понимал: раз Кондрат молчит, то так и надо. И потому председатель держал язык за зубами.
Лишь в один из дней, перед своим отъездом, Кондрат всё же задал вопрос — будто между делом, негромко:
— А что, из города никто не интересовался барской семьёй?
Александр Михайлович понял его сразу. Он даже не стал переспрашивать, только чуть наклонился вперёд и ответил быстро, приглушенно:
— Не беспокойтесь, Кондрат Фролович. Никто ничего не выяснял. Но люди все в курсе. Как отвечать — знают. И рот держат на замке.
В этих словах не было бравады — только спокойная констатация факта. Кондрат кивнул, словно поставив в уме ещё одну отметку, и поехал домой.
Через неделю он собирался выбраться в город, но дела вновь закружили. В соседнем селе пали три коровы. Случай тревожный — пришлось разбираться, искать причины, выяснять, не связано ли это с вредительством. Кондрат ходил по колхозным дворам, разговаривал с работниками, осматривал стойла, сверял показания. Всё это отняло много времени.
Когда он явился в район с отчётами, пусть и с небольшой задержкой, его встретили коротко и без объяснений:
— Вам надо навестить следователя.
Эти слова повисли в воздухе тяжёлым, тревожным звуком.
Кондрат отправился в кабинет. Коридор был узкий, с тусклым светом, и шаги отдавались глухо, будто здание само прислушивалось к каждому движению. За дверью слышался голос — ровный, жёсткий, без лишних интонаций. Дмитрий Иванович вёл допрос.
Он поднял голову, заметил в дверях Кондрата, и коротко махнул рукой, приглашая войти. Кондрат шагнул в кабинет и сразу увидел задержанного. Узнал мгновенно — по сгорбленной фигуре, по упрямо сжатым губам, по тому самому взгляду исподлобья. Это был тот самый мужик, с которым он боролся у сарая, тот, кто ударил ножом и оставил в руке жгучую память.
Задержанный зло зыркнул на Кондрата, взгляд был тяжёлый, ненавидящий,, и тут же опустил голову, будто не желая больше ни на кого смотреть. Его плечи были напряжены, руки скованы, а всё тело словно сжато в ожидании удара.
На вопросы следователя он отвечал неохотно: то уходил от ответа, то бросал короткие, ничего не значащие слова, а чаще и вовсе молчал. В этом молчании чувствовалось упрямство и злость — не страх, а именно злость человека, который не считает себя побеждённым.
Дмитрий Иванович некоторое время смотрел на него внимательно, будто взвешивая, стоит ли продолжать, а затем сухо распорядился:
— Уведите. В камеру.
Когда дверь за задержанным закрылась, в кабинете повисла тишина.
—Ну что, Кондрат Фролыч,, сказал следователь, откинувшись на спинку стула,, поймал ты Гришку Авдеева. Сам он из бывших, белогвардеец. До юга дошёл, а потом снова сюда вернулся. Видимо, родная земля тянет, как ни крути.
Он говорил спокойно, без нажима, словно раскладывал перед Кондратом давно известную схему.
— Здесь, из таких вот, как он, и собралась целая банда. Убивать, правда, не решаются — не смеют. А вот вредительством занимаются исправно.
Следователь задал ещё несколько вопросов — уточнял детали по поимке, расспрашивал, кто и как действовал, что Кондрат видел сам. Тот отвечал ровно. Многого он действительно не знал: всё произошло слишком быстро, да и поймать удалось только двоих из четверых. Остальное оставалось загадками.
Кондрат чувствовал, как в нём снова поднимается то же самое напряжение, что и в ту ночь. Но теперь всё это уже становилось частью отчётов, показаний, сухих формулировок.
— Что с ними будет? — спросил Кондрат негромко.
— Сначала вытрясем всё, что можно, — спокойно ответил Дмитрий Иванович. — Многое он уже рассказал. А дальше… — он сделал короткую паузу, словно проверяя, нужно ли пояснять очевидное. — Дальше каторга. Что ещё может быть с врагом народа? Пойдёт по этапу.