В пакете звякнули банки с горошком — и Ольга чуть не выронила сумку. Горошек был тот самый, по акции из «Пятёрочки», другой Антонина Петровна считала расточительством. Куртка на вырывающейся Лизе никак не застёгивалась, пакет не влезал в переполненную сумку, а из глубины квартиры не доносилось ни звука.
— Паш, ну где ты? Мы опаздываем. Мать будет нервничать, что суп остынет, — крикнула Ольга.
Павел вышел из спальни, поправляя воротник рубашки. К маме он всегда одевался так, словно шёл на приём к губернатору. Свежая рубашка, начищенные туфли. Ольга в джинсах и свитере рядом с ним каждый раз чувствовала себя прислугой, которую пустили в господский дом из милости.
— Ты опять копаешься. Мама звонила полчаса назад, спрашивала, выехали ли. — Он глянул на часы. — И давай без этих твоих лиц сегодня. Мама старалась, готовила.
— Я тоже старалась, — тихо сказала Ольга, поднимая сумку. — Всю субботу бегала по магазинам с твоим списком.
— Это не список. Это помощь матери. Она пенсионерка, Оль. У неё пенсия семнадцать тысяч.
Телефон Павла зазвонил. Он глянул на экран — лицо тут же просветлело, приняло выражение «почтительного сына», от которого у Ольги каждый раз сводило зубы.
— Да, мамуль! Мы уже выходим, буквально в дверях. Горошек купили. И «Мишку косолапого», как ты любишь. — Замолчал, слушая.
Ольга тем временем вытолкала детей на лестничную клетку. Десятилетний Артём ныл, что хочет остаться дома и поиграть в приставку. Пятилетняя Лиза просто капризничала. Воскресный визит к бабушке — обязаловка: сидеть смирно, не крошить, отвечать на вопросы про школу и слушать, каким золотым ребёнком рос папа.
— Что? — Голос Павла изменился. Он даже отнял телефон от уха, посмотрел на него, будто тот сломался. — Мам, ты шутишь? Мы собрались уже. Продукты купили.
Ольга замерла в дверях.
— Мам, что значит «не надо»? Давление? Скорую вызвать? — Павел начал бледнеть. — Какая усталость? Ты же вчера говорила — холодец сварила. Мам, не пугай.
Он слушал ещё минуту, потом медленно опустил руку. Звонок уже сбросили.
— Что случилось? — спросила Ольга. Холодок прошёл по спине. Антонина Петровна никогда не отменяла воскресные обеды. Даже когда болела гриппом — лежала в маске на диване и руководила, как Ольга накрывает на стол. Это был ритуал. Незыблемый.
Павел растерянно посмотрел на жену, потом на притихших детей.
— Она сказала — не приезжать.
— Почему? Заболела?
— Нет. Сказала: «Сынок, не приезжай. Мне и одной спокойнее. Я устала». И положила трубку.
— Может, обиделась? — Ольга начала перебирать в уме последние разговоры. На прошлой неделе всё было как обычно: перемыла посуду, выслушала, что моющее средство надо экономить, получила с собой банку огурцов.
— На тебя, наверное, — тут же нашёл виноватого Павел. — Ты ей в прошлый раз что-то сказала про дачу? Что мы не поедем картошку сажать?
— Паш, про дачу говорил ты. Я молчала.
— Значит, молчала так, что ей стало неприятно. Звони. Извиняйся.
— Я? — Ольга поставила сумку на пол. — Она тебе позвонила. Сказала, что устала. Может, человеку просто хочется побыть одному.
— Матери? Одной? Ты себя слышишь? Она живёт ради нас! Воскресенье — это святое! Она с пятницы готовит!
Павел набрал номер. Гудки тянулись долго. Никто не брал.
— Не берёт. Точно обиделась. — Он нервно заходил по прихожей. — Раздевайтесь. Никуда не едем, пока не выясню.
— Ура! — завопил Артём. — Можно в комп?
— Нет! Бабушке плохо, а ты играть?!
— Паш, не кричи на детей, — Ольга стала расстёгивать Лизину куртку. — Не берёт трубку — значит, не хочет говорить. Подождём час и перезвоним.
— Ты не понимаешь! Вдруг инфаркт? А она из гордости молчит?
— Если бы инфаркт, она бы сказала вызвать скорую. Антонина Петровна себя любит, здоровьем не шутит, — спокойно заметила Ольга.
— Вот! Вот оно! «Себя любит»! — Павел ткнул пальцем в сторону жены. — Мать всю жизнь на меня положила, отца десять лет тянула лежачего, а ты...
— А я восемь лет каждое воскресенье везу к ней твоих детей и продукты, мою полы и слушаю, какая я никудышная хозяйка. — Ольга почувствовала, как внутри закипает злость. Обычно она гасила её на подлёте, но сегодняшний сбой выбил из колеи. — Может, она правда просто устала? От нас?
— От родного сына и внуков не устают! Это ты её довела своим равнодушием.
Воскресенье прошло странно. Квартира казалась слишком тихой. Обычно в это время они сидели бы за круглым столом в сталинке свекрови, под тиканье старых часов, и Павел, превратившись обратно в десятилетнего мальчика, с аппетитом уплетал бы мамин борщ, пока Ольга нарезала хлеб теми ломтиками, которые считались правильными в том доме.
А сейчас они сидели на своей кухне. Ольга пожарила картошку — с луком и тушёнкой, без изысков. Павел ковырял вилкой в тарелке с выражением великомученика.
— Надо съездить, — сказал он вдруг. — Не могу. Сердце не на месте.
— Она русским языком сказала: не приезжай.
— Это проверка. Она ждёт, что я проявлю настойчивость. Докажу, что нужна нам.
— А может, мы ей не нужны? — тихо спросила Ольга.
Павел посмотрел на неё так, будто она заговорила на суахили.
— Ты в своём уме? Я её единственный сын. Смысл её жизни.
— Вот именно. Смысл. Это тяжёлая ноша, Паш.
Он бросил вилку.
— Я поеду. Один. Сидите тут, раз вам плевать.
— Езжай. Только ключи возьми — вдруг не откроет.
Павел уехал. Ольга осталась с детьми. И впервые за много лет почувствовала странное, подзабытое ощущение — свободу. Не надо следить за словами. Не надо одёргивать детей. Можно включить кино, насыпать попкорн и валяться на диване, не думая о том, что «порядочная женщина в воскресенье должна заниматься развитием детей».
Они с Артёмом и Лизой построили шалаш из одеял, заказали пиццу — Антонина Петровна охнула бы: «казённая еда, сплошная химия!» — и смотрели мультики. Ольга смеялась, глядя, как Лиза вымазалась в кетчупе, и думала: а ведь так можно было всегда.
Но тревога не отпускала. Что там у свекрови? Бунт? Или, не дай бог, что-то с головой?
Павел вернулся через три часа. Ольга услышала, как ключ повернулся в замке — медленно, тяжело. Он вошёл, не разуваясь, прошёл на кухню и сел, даже не сняв куртку.
Вид у него был — как после удара. Плечи опущены, глаза пустые.
— Что? — Ольга села напротив, стиснув руки. — Врача вызывали?
Он покачал головой.
— Нет. Она здорова.
— Тогда что? Скандал?
— Хуже. — Он поднял на жену глаза. В них стояли слёзы. — Она меня даже чаем не напоила, Оль.
Ольга замерла. Антонина Петровна, у которой культ кормления возведён в ранг религии, — не накормила сына?
— Рассказывай.
Павел вздохнул. Расстёгнул куртку, но не снял — словно всё ещё собирался бежать обратно.
— Приехал. Звоню — не открывает. У меня ключи, я вошёл. Думал — лежит. А она сидит в кресле, книгу читает. В халате. Даже не причёсана — волосы просто в пучок. На столе ни скатерти, ни тарелок. Чашка чая и бутерброд с сыром. Один.
— И?
— Говорю: «Мам, ты чего? Мы же волновались!» А она смотрит на меня поверх очков и говорит: «Я же просила не приезжать. Неужели я даже на один день покоя не заработала?» Я: «Какой покой, мам? Воскресенье! Мы семья!»
Он замолчал, потирая лицо ладонями.
— А она?
— Закрыла книгу. Отложила. Говорит: «Паша, сядь». Я сел. И она заговорила. Оль, я её такой не видел никогда. Не кричала, не плакала. Говорила спокойно, как будто всё решила давно. Сказала: «Я тридцать лет готовила эти обеды. Сначала твоему отцу, потом тебе. Думаешь, я люблю готовить? Я ненавижу кухню. Я хотела быть врачом, а стала кухаркой при семье».
Ольга слушала, боясь шевельнуться.
— Я говорю: «Мам, но ты же всегда... Ты же сама звала!» А она усмехнулась — так горько — и отвечает: «Звала. Потому что так положено. Потому что боялась: если перестану кормить — забудете. Стану ненужной старой мебелью. А сегодня утром встала, начала ставить тесто на пироги, посмотрела на муку... и поняла — если ещё раз увижу эту кухню, я просто лягу и не встану. И позвонила тебе».
— Про меня что-нибудь сказала? — осторожно спросила Ольга.
Павел поморщился, как от зубной боли.
— Сказала. Это самое тяжёлое. Она сказала: «Я смотрю на твою Олю — и вижу себя. Она ведь тебя ненавидит по воскресеньям, Паша. Ты не замечаешь? Приезжает как на каторгу. Глаза пустые. Моет мою посуду и считает минуты до конца. Я точно так же мыла посуду за твоей бабушкой. И тоже молчала. Не хочу, чтобы она стала мной. Пусть живёт. И я хочу пожить. Хоть сейчас».
На кухне стало тихо. Только холодильник гудел и в комнате смеялись дети.
— Она правда так сказала? — прошептала Ольга.
— Да. Я пытался возразить — мол, у нас всё хорошо, мы любим к ней ездить... А она перебила: «Не ври хотя бы себе. Ты приезжаешь, потому что привык быть сыночком. А Оля — потому что боится быть плохой женой. Хватит, Паша. Со следующей недели — только по звонку. Не чаще раза в месяц. Я записалась в бассейн и в библиотеку. Идите домой».
Павел наконец стянул куртку, кинул на стул.
— Она меня выгнала, Оль. Родная мать выгнала, чтобы пойти в библиотеку.
Он сидел такой потерянный в своей дорогой рубашке, которая теперь казалась нелепой тут, на кухне, пропахшей жареной картошкой.
— Паш, — Ольга накрыла его руку своей. — Она не выгнала. Она уволилась.
— Откуда уволилась? Из матерей?
— Из обслуживающего персонала. И она права. Мы ездили туда как на работу. Ты — поесть и побыть маленьким. Я — отработать повинность. Мы не общались с ней. Мы потребляли её заботу.
— Я ей деньги давал! Ремонт сделал!
— Ремонт тебе мастер сделал за пятьдесят тысяч, ты только ходил и пальцем тыкал, где обои криво, — вырвалось у Ольги. — А деньги... Ты думаешь, пять тысяч в месяц окупают то, что она три дня у плиты стоит?
Павел замолчал. Встал, подошёл к окну. За стеклом начинался серый осенний вечер.
— И что теперь? — спросил он глухо. — Как жить-то?
— Как все. Самим. — Ольга подошла, обняла его со спины. — Будем по воскресеньям гулять в парке. Или ездить куда-нибудь. Или просто валяться дома. А к маме — в гости. На чай. С тортом. Не чтобы поесть, а чтобы поговорить.
— Она сказала, что я эгоист, — вдруг всхлипнул он. Плечи дрогнули. — Что вырос таким же, как отец. Что избаловала меня и теперь жалеет.
Ольга прижалась щекой к его спине.
— У тебя есть шанс это исправить. Ты ещё не старый.
— Мне сорок пять, Оль. Какой шанс?
— Обычный. Научись жарить картошку сам. Научись звонить маме просто так, не когда соленья нужны. Научись видеть во мне женщину, а не функцию.
Прошёл месяц.
Ольга собиралась в магазин. Список лежал на тумбочке, но теперь в нём не было ни «горошка по акции», ни «жирной сметаны для мамы».
Павел сидел в зале, смотрел сериал. Он изменился за этот месяц. Стал тише. Задумчивее. В прошлые выходные сам, без напоминаний, отвёз детей в зоопарк. А вечером, когда вернулись, неумело, но старательно сварил макароны по-флотски.
С Антониной Петровной отношения стали другими — пунктирными. Созванивались, но коротко и по делу. Павел больше не висел на телефоне часами, выслушивая наставления.
Вчера ездили к ней. Впервые за месяц.
Антонина Петровна встретила их в новых брюках и с какой-то модной стрижкой. В квартире пахло не борщом и хлоркой, а духами и старой бумагой. На столе — чай и печенье из магазина.
— Я в читательский клуб записалась, — рассказывала она, разливая чай. — Обсуждаем Ремарка. Представляешь, Паша, я в юности его не читала — всё некогда. А сейчас такое удовольствие.
Павел сидел, сжимая чашку, и смотрел на мать с детской обидой и восхищением одновременно. Перед ним была другая женщина. Счастливая. И это её счастье выросло на руинах его привычного мира.
Ольга смотрела на свекровь и чувствовала странную смесь зависти и благодарности. Смогла. Вырвалась. Перерезала пуповину, которая душила их всех.
— А вы как? — спросила свекровь, глядя на Ольгу. — Не развелись ещё?
Павел поперхнулся чаем.
— Мам!
— А что? Дело житейское. Я бы на Олином месте давно сбежала. Уж больно ты, сынок, тяжёлый. В отца. Тот тоже считал, что ему все должны.
Павел покраснел, насупился.
— Я стараюсь, мам.
— Ну старайся. Глядишь, к полтиннику и дозреешь.
Когда уходили, Антонина Петровна задержала Ольгу в дверях.
— Ты не думай, что я это ради тебя, — тихо сказала она, пока Павел вызывал лифт. — Я себя спасала. Просто тебя зацепило заодно. Но учти, Оля: если сама за себя не встанешь — никто тебе свободу не принесёт. Даже я.
— Я поняла, Антонина Петровна. Спасибо.
— Не за что. Иди. И с мужем не церемонься — он обучаемый, если перестать за ним бегать. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горького женского опыта, что Ольге стало не по себе.
Ехали домой молча. Павел вёл машину аккуратно — не лихачил, как раньше.
— Знаешь, — сказал он на светофоре, — она права. Я привык. Прости.
Ольга посмотрела на него. В свете фонарей лицо казалось усталым, постаревшим. Он впервые просил прощения по-настоящему, не для отмашки.
— Проехали, Паш.
— Нет, правда. Буду меняться. Не хочу как отец.
Ольга кивнула. Хотелось верить. Но где-то глубоко, там, где живёт то, что не обманешь, царапало: надолго ли хватит? Люди не меняются по щелчку — даже если их мама записалась в библиотеку.
Но сейчас, в эту минуту, ей было хорошо.
Она смотрела в окно на проплывающий город. Где-то там, в своей квартире, Антонина Петровна читала Ремарка и пила чай, который никто не требовал подать.
На заднем сиденье спали дети. Ольга посмотрела на них, потом на мужа.
Машина тронулась. Впереди — ипотека, школа, работа. Жизнь, которую теперь придётся строить самим. Без шпаргалок.
Ольга достала телефон и удалила напоминание: «Воскресенье. 12:00. Обед у мамы». На его месте осталась пустота. И её нужно было чем-то заполнить.
Дома Павел первым делом пошёл на кухню. Звякнул чайник. Зашумела вода.
— Оль! Тебе чай с лимоном или с молоком?
— С лимоном.
Она прошла на кухню. Павел стоял у окна. На столе дымились две чашки. Бутерброды нарезаны криво, толстыми ломтями — совсем не так, как учила Антонина Петровна.
Ольга взяла бутерброд, откусила.
— Вкусно, — сказала она.
Павел обернулся, неуверенно улыбнулся.
— Ну... я старался.
Ольга смотрела на него — и видела не только мужа, с которым прожила пятнадцать лет. Видела растерянного мальчика, которого мать сегодня выставила за дверь. Ему придётся повзрослеть. Им обоим.
— Паш, — сказала она, допивая чай. — Давай в следующее воскресенье — на лыжи?
— На лыжи? Я сто лет не стоял.
— Вот и вспомнишь. Мама в бассейн ходит — а мы чем хуже?
Он помолчал. Потом кивнул.
— Давай. Только бутерброды — на мне.
Ольга улыбнулась.
Она подошла к окну. В стекле отражалась их кухня: уютная, но просящая ремонта. Разбросанные игрушки, недопитый чай. Обычная жизнь.
А где-то в другом районе горел свет. Свекровь не спала. Наверное, дочитывала главу.