– Галина Сергеевна, а вы не думали, что вам уже пора? Ну, на заслуженный отдых. Вы столько лет отработали, вам бы отдохнуть, внуками заняться...
Кристина говорила это с улыбкой. С такой сладкой, аккуратной улыбкой, какую Галина Сергеевна видела у продавщиц в дорогих магазинах – вежливая снаружи, а внутри расчёт и холод. Они стояли в коридоре поликлиники, возле регистратуры, и Кристина держала в руках стопку карточек, прижимая их к груди, как школьница тетрадки. Двадцать девять лет, длинные ногти с блёстками, белый халат, накрахмаленный так, что хрустел при каждом движении. Новая сотрудница. Пришла три месяца назад на должность второго терапевта и с первого дня вела себя так, будто поликлиника строилась специально для неё.
Галина Сергеевна промолчала. Не потому что нечего было ответить, а потому что они стояли в коридоре, и пациенты сидели на стульях вдоль стены, и две санитарки шли мимо с вёдрами, и устраивать сцену при людях Галина Сергеевна не умела. Она вообще не умела устраивать сцены – тридцать два года участковым терапевтом, из них двадцать – старшим. Участковый терапевт – это человек, который каждый день выслушивает чужие жалобы и глотает свои. Профессиональная привычка.
Она прошла в свой кабинет, закрыла дверь и села за стол. Руки чуть подрагивали, но не от обиды – от злости. Галине Сергеевне было пятьдесят семь лет. Не семьдесят, не восемьдесят – пятьдесят семь. Она работала, принимала по двадцать пять пациентов в день, ходила на вызовы, вела документацию, раз в три года проходила аттестацию. Ноги болели – да. Спина – да. Глаза уставали к вечеру – да. Но голова работала ясно, руки не тряслись, и диагнозы она ставила точнее, чем многие молодые, потому что за тридцать два года через её кабинет прошли тысячи пациентов, и каждый оставил в памяти свою историю – маленькую клеточку в огромной таблице опыта, которую не скачаешь из интернета и не получишь на курсах повышения квалификации.
А Кристина Олеговна Зорина хотела её место. Не скрывала. Даже не пыталась. Она пришла в поликлинику в апреле, и уже в мае начала осторожно, по капле, как отравитель подсыпает яд, внушать окружающим мысль: Галина Сергеевна – старая. Устала. Ей пора. Вам пора на пенсию – коллега метила на её место и не скрывала этого, и от этой открытости было не легче, а тяжелее, потому что бороться с открытым врагом сложнее, чем с тайным. Тайный хотя бы делает вид, что ты ему не мешаешь.
Кристина действовала умно. Она не ругалась, не конфликтовала, не писала жалобы. Она делала кое-что похуже – она была идеальной. Приходила раньше всех, уходила позже. На планёрках задавала правильные вопросы. С главным врачом Андреем Викторовичем разговаривала почтительно, но с тем особым блеском в глазах, который мужчины принимают за восхищение, а женщины узнают безошибочно – расчёт. Она приносила в ординаторскую домашнюю выпечку, угощала медсестёр конфетами и каждый раз, когда говорила о Галине Сергеевне, добавляла слово «конечно»: «Галина Сергеевна – прекрасный врач, конечно, но методы у неё немного... устаревшие». Или: «Галина Сергеевна столько лет отработала, конечно, уважение, но пациенты жалуются, что она долго принимает». Это «конечно» звучало как стук молоточка по гвоздю – вежливый, ритмичный, и с каждым ударом гвоздь заходил глубже.
Галина Сергеевна замечала всё. Она была наблюдательной – без этого качества участковый терапевт не проработает и года. Замечала, как Кристина после планёрки подходит к Андрею Викторовичу и что-то говорит ему негромко, и он кивает. Замечала, как медсестра Оля, с которой Галина Сергеевна работала пятнадцать лет, вдруг стала отвечать суше, как будто между ними встала стеклянная стенка. Замечала, как в расписании у неё появлялось всё больше сложных пациентов – хронических, тяжёлых, требующих долгих приёмов, – а у Кристины – молодые, здоровые, которые забегали за справкой и уходили довольные. Расписание составляла регистратура, а в регистратуре сидела Наташа, которую Кристина угощала пирожными каждую пятницу.
Маленькие вещи. Мелочи. По отдельности – ничего. Вместе – система.
Галина Сергеевна не была слабой женщиной. Она пережила девяностые, когда зарплату не платили по полгода и она ходила на работу пешком, потому что на автобус не было денег. Пережила реформы, оптимизации, сокращения. Пережила три смены главных врачей, каждый из которых приходил со своими правилами и своими любимчиками. Она стояла, как тот дуб в сказке, – корни глубоко, крона широко, и никакой ветер не валил. Но Кристина была не ветром. Она была водой. Тихой, вежливой, ежедневной. Вода точит камень не силой, а постоянством.
В июне случился эпизод, который всё изменил. На приём к Галине Сергеевне пришёл мужчина лет шестидесяти – Фёдоров Пётр Ильич, водитель автобуса, жаловался на боль в груди и одышку. Кристина осматривала его неделей раньше, написала в карте: «Межрёберная невралгия, назначено: ибупрофен, покой». Галина Сергеевна прочитала запись, посмотрела на пациента, послушала. И ей не понравилось. Не невралгия. Что-то другое. Тот тонкий сигнал, который не описан ни в одном учебнике, но который слышит врач с тридцатилетним стажем, – как музыкант слышит фальшивую ноту в оркестре, когда все остальные слышат только музыку.
Она направила Фёдорова на кардиограмму и эхокардиографию. Результаты показали серьёзную проблему с сердцем – не невралгию, а стенокардию напряжения, требующую наблюдения кардиолога и совсем другого лечения. Галина Сергеевна выписала направление, объяснила пациенту ситуацию, позвонила кардиологу в областную больницу и договорилась о приёме.
Фёдоров ушёл. А Галина Сергеевна села и написала докладную записку на имя главного врача. Коротко, по существу, без эмоций: пациент такой-то, осмотрен доктором Зориной такого-то числа, поставлен диагноз «межрёберная невралгия», при повторном осмотре выявлена стенокардия, назначено дообследование. Не жалоба – информация. Врач обязан сообщать о таких случаях, это вопрос безопасности пациентов.
Кристина узнала о докладной в тот же день. Пришла к Галине Сергеевне в кабинет, закрыла дверь и заговорила – без улыбки, без конфет, без «конечно».
– Галина Сергеевна, зачем вы это написали?
– Потому что это мой долг.
– Вы понимаете, что вы мне карьеру ломаете?
– Кристина, я не ломаю вашу карьеру. Я защищаю пациента. Вы поставили неверный диагноз. Это бывает, все ошибаются. Но когда ошибку обнаруживают – её нужно зафиксировать. Не для наказания, а для того, чтобы в следующий раз вы были внимательнее.
– Вы специально это делаете. Потому что я молодая, а вы... вы боитесь, что вас заменят.
Галина Сергеевна посмотрела на Кристину. На её идеальный халат, на блестящие ногти, на тонкие брови, нарисованные так ровно, как будто по линейке. Молодая, уверенная, амбициозная. И – пока – недостаточно опытная, чтобы отличить боль в рёбрах от боли в сердце. Это не вина. Это время. Опыт приходит с годами, с каждым пациентом, с каждой ошибкой. Но Кристина не хотела ждать. Она хотела сейчас. Место, кабинет, должность старшего терапевта. Сейчас.
– Кристина, я ничего не боюсь. Мне пятьдесят семь лет, и я видела столько Кристин, что могу написать методичку. Вы хотите моё место – пожалуйста, работайте, учитесь, набирайтесь опыта. Через десять лет вы будете прекрасным врачом. Но не через три месяца. И не за счёт того, что я уйду.
Кристина вышла, хлопнув дверью. Галина Сергеевна осталась сидеть. В кабинете пахло хлоркой и валерьянкой – вечный запах поликлиники, к которому она привыкла так, что дома казалось пусто.
После этого разговора Кристина перешла в наступление. Она написала жалобу в профком: Галина Сергеевна якобы создаёт нездоровую обстановку в коллективе, травит молодых специалистов и препятствует их профессиональному развитию. Собрала подписи – три медсестры и регистраторша Наташа. Жалоба легла на стол Андрею Викторовичу, и тот вызвал Галину Сергеевну к себе.
Кабинет главного врача был маленький, тесный, заставленный шкафами с папками. Андрей Викторович сидел за столом и вертел в руках ручку – привычка, которая появлялась у него, когда он нервничал.
– Галина Сергеевна, вот такая ситуация. Жалоба от коллектива. Я обязан отреагировать.
– Андрей Викторович, вы прочитали мою докладную про Фёдорова?
– Прочитал.
– И что вы думаете?
Главный врач замялся. Он был неплохим человеком, но слабым руководителем – из тех, кто предпочитает, чтобы проблемы решались сами, без его участия. Кристина ему нравилась: энергичная, инициативная, не жалуется на нагрузку. А Галина Сергеевна – надёжная, проверенная, но... Но ей пятьдесят семь. И в голове у Андрея Викторовича – Галина Сергеевна это видела по его лицу – уже сидела та самая мысль, которую Кристина вколачивала три месяца: может, правда пора?
– Галина Сергеевна, я не говорю, что вы плохо работаете. Но, может быть, стоит подумать... Вам ведь до пенсии осталось совсем немного.
– Андрей Викторович, мне пятьдесят семь. Пенсионный возраст для женщин сейчас – шестьдесят. У меня ещё три года. И даже после шестидесяти меня никто не обязан увольнять – пенсионный возраст не является основанием для расторжения трудового договора. Это закон.
Андрей Викторович перестал крутить ручку. Он не ожидал, что Галина Сергеевна заговорит о законах. Он ожидал, что она кивнёт, как кивала всегда, – мягко, по-докторски, – и скажет: «Хорошо, я подумаю». А она не кивнула.
– И ещё, Андрей Викторович. Доктор Зорина пропустила стенокардию у Фёдорова и поставила межрёберную невралгию. Если бы пациент не пришёл ко мне повторно, последствия могли быть серьёзными. Я написала об этом докладную не из мести, а потому что обязана. И если вместо того чтобы разобраться в клинической ситуации, вы будете разбирать жалобу на меня – я буду вынуждена обратиться в трудовую инспекцию. Я этого не хочу. Но если придётся – сделаю.
Она говорила спокойно. Тем голосом, которым говорила с тяжёлыми пациентами – ровно, без нажима, но так, что каждое слово ложилось на стол, как гиря. Андрей Викторович молчал. Потом кивнул.
– Хорошо, Галина Сергеевна. Я разберусь.
Он разобрался. Не сразу – три недели ушло на служебную проверку, на которой Галина Сергеевна представила свою докладную, карту Фёдорова, результаты кардиограммы и заключение кардиолога. Кристина представила свою жалобу и четыре подписи. Комиссия – завотделением, старшая медсестра и представитель профкома – рассмотрела оба документа. Подписи под жалобой проверили: две из четырёх медсестёр, когда их вызвали и спросили лично, сказали, что подписали «за компанию», не читая текст. Наташа из регистратуры вообще не пришла на комиссию – заболела.
Итог: Кристине Олеговне вынесли замечание за неверно поставленный диагноз и рекомендовали пройти дополнительное обучение по кардиологии. Жалобу на Галину Сергеевну признали необоснованной.
Галина Сергеевна узнала результат от старшей медсестры Татьяны Ильиничны – женщины монументальной, с голосом как у диспетчера аэропорта, которая проработала в поликлинике дольше всех и знала каждый угол.
– Галь, ты молодец. Я тебе честно скажу – я думала, ты сдашься. Ты всегда такая мягкая, тихая. А тут – докладная, трудовая инспекция. Прямо не узнаю.
– Тань, я тридцать два года тихая. Иногда хватит.
– Вот это правильно. А Кристина-то, знаешь, притихла. Ходит по коридору, как мышь. Ногти, правда, не сняла.
Галина Сергеевна засмеялась. Впервые за три месяца – по-настоящему, от живота, до слёз. Не потому что победила – победа тут было слово неправильное. Она не воевала. Она защищалась. Защищала своё место, свой опыт, своего пациента и своё право работать, пока может и хочет.
Кристина после этого не уволилась. Осталась, затихла, работала. Перестала носить пирожные в регистратуру. Перестала подходить к Андрею Викторовичу после планёрок. И – Галина Сергеевна заметила это с удивлением – стала внимательнее на приёмах. Тщательнее слушала, дольше осматривала, чаще назначала обследования. Может, замечание подействовало. А может, она просто поняла то, что Галина Сергеевна знала давно: опыт не обманывает.
Осенью Фёдоров Пётр Ильич пришёл на контрольный приём. Сердце лечили, таблетки подобрали, чувствовал себя нормально. Сидел в кабинете, рассказывал про внуков, про рыбалку, про новый маршрут, который ему дали на работе. Уходя, остановился в дверях.
– Галина Сергеевна, спасибо вам. Та молодая докторша сказала – невралгия, попейте ибупрофен. А вы посмотрели, послушали и отправили к кардиологу. Если бы не вы – не знаю, чем бы кончилось.
– Пётр Ильич, это моя работа. Лечитесь и приходите на осмотр через три месяца.
Фёдоров ушёл. Галина Сергеевна сидела в кабинете и смотрела в окно. За окном был октябрь – жёлтый, мокрый, с листьями на асфальте и тёмными лужами. Обычный осенний день в обычной районной поликлинике. Коридор пах хлоркой, в очереди кашляли, регистратура гудела, как улей. Обычная жизнь. Её жизнь. Которую никакая Кристина не заберёт, пока Галина Сергеевна сама не решит уйти.
Она открыла ящик стола и достала фотографию. Старую, чёрно-белую, с обтрёпанными краями. На фотографии – мама, Серафима Николаевна, в белом халате, со стетоскопом на шее, стоит у входа в эту же поликлинику. Мама работала здесь терапевтом до шестидесяти восьми лет. Ушла, когда захотела, а не когда кто-то решил за неё. И Галина Сергеевна сделает так же.
Мама говорила: «Врач уходит не тогда, когда ему говорят "пора", а тогда, когда руки перестают чувствовать пульс. Пока чувствуешь – стой». Галина Сергеевна чувствовала. Каждый день, каждый приём, каждый пациент. Пульс под пальцами – чужой, живой, настоящий. И пока он есть – она стоит.
Она положила фотографию обратно, закрыла ящик и вызвала следующего пациента.
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Рекомендую к прочтению самые горячие рассказы с моего второго канала: