Соседки замерли с вёдрами в руках. Во дворе Кузнецовых творилось невиданное: Степан, всегда тихий, всегда послушный, стоял перед матерью и говорил то, чего от него никто не ждал.
– Или ты, мать. Или она. Середины не будет.
Марфа Петровна побелела. За пятьдесят два года жизни сын ни разу не повысил на неё голос. Ни разу не посмел перечить. А тут – при людях, при соседках, которые теперь разнесут по всей деревне.
– Стёпа, – прошептала она, – ты что говоришь-то?
– То и говорю. Либо ты к Анне по-человечески, либо внуков своих не увидишь. Ни разу. Слово даю.
Анна стояла на крыльце, прижав руки к округлившемуся животу. Она не верила своим ушам. Семь лет она знала Степана – и все семь лет он был тем, кто никогда не спорит с матерью.
***
…История эта началась летом пятьдесят третьего, когда в деревне Малиновка играли свадьбу.
Степан Кузнецов вернулся с фронта в сорок шестом – контуженный, но живой. Семь лет прошло, а он всё не женился. Мать уже отчаялась: единственный сын, наследник дома и хозяйства, а всё ходит бобылём. Девки на него заглядывались – высокий, с руками рабочего человека, непьющий. Но Степан всё отнекивался: то работы много, то не время, то не встретил ту самую.
А потом встретил.
Анна Воронова жила на другом конце деревни. Семья бедная – отца не стало в сорок втором, мать Клавдия одна поднимала троих детей. Анна была старшей, в свои девятнадцать уже и за хозяйством следила, и младших нянчила, и в колхозе работала наравне со взрослыми. Худенькая, с русой косой до пояса, она не была первой красавицей в деревне. Но когда Степан увидел, как она несёт воду от колодца – легко, быстро, напевая что-то себе под нос – он понял: вот она.
Марфа Петровна узнала о выборе сына и скривилась так, будто лимон раскусила.
– Воронова? Нищета голопятая? Стёпа, да ты в уме ли? У них в дому одни щи пустые. Что она тебе принесёт? Приданое в узелке?
– Она мне жена будет, мать. Не приданое.
– Да где это видано – Кузнецовым на бедноте жениться! Отец твой, царствие небесное, в гробу перевернётся!
Но Степан, обычно молчаливый и покладистый, тут упёрся. Не кричал, не спорил – просто сказал: женюсь, и всё. Марфа Петровна поняла, что тут она не продавит. Согласилась. Но затаила.
Свадьбу сыграли в августе. Скромную, но честную. Анна переехала в дом Кузнецовых, как и положено молодой жене. Степан светился от счастья. Марфа Петровна держала лицо перед гостями, но Анна заметила: свекровь смотрит на неё, как на муху, которая села на праздничный пирог.
***
Первый месяц прошёл тихо. Марфа Петровна присматривалась, примерялась, выбирала момент. А потом началось.
– Анна, ты картошку чистила или топором рубила?
Анна подняла глаза от миски. Очистки лежали в ведре – тонкие, аккуратные. Она всю жизнь так чистила, мать научила.
– Что не так, Марфа Петровна?
– Всё не так. – Свекровь подошла, взяла картофелину, осмотрела придирчиво. – Криво. Глазки не все вырезала. У нас в дому так не делают.
– Я переделаю.
– Переделает она. А я потом за тобой убирай тут.
Анна промолчала. Она знала: первый год молодой жене положено терпеть. Свекровь – хозяйка дома. Притрутся, привыкнут друг к другу. Так все говорили.
Но дни шли, а придирки не кончались. Щи пересолены. Полы вымыты плохо. Бельё развешено не так. Куры не в то время накормлены. Корова не с той стороны подоена.
– Ты откуда такая взялась, горе луковое? – вздыхала Марфа Петровна. – Ничего не умеешь. Руки из одного места.
Анна кусала губы и молчала. Вечером, когда они со Степаном оставались одни, она прижималась к мужу и шептала:
– Может, я правда что-то не так делаю?
– Ты всё делаешь хорошо, – отвечал Степан. – Мать просто привыкнуть не может. Потерпи немного.
Анна терпела. Осень сменилась зимой, зима – весной. Легче не становилось.
***
Зимой пятьдесят четвёртого Марфа Петровна перестала скрывать своё отношение.
– Слышь, Нюра, – говорила она соседке через забор, даже не понижая голоса, – невестка-то моя опять молоко проквасила. Руки не оттуда растут. А я-то думала, хоть по хозяйству толк будет. Нет, одно разорение.
Анна слышала всё из сеней. Щёки горели от стыда. Она работала с утра до ночи, старалась изо всех сил. Но что бы она ни делала – свекрови было мало.
Однажды вечером Степан пришёл с работы и застал жену в слезах. Она сидела на кровати и беззвучно плакала, закусив косу.
– Анюта, что?
Она покачала головой. Не хотела жаловаться. Но Степан сел рядом, обнял её, и она не выдержала:
– Она меня ненавидит, Стёпа. Я стараюсь, я всё делаю, а она… Она при людях говорит, что я порчу в дом принесла. Что до меня у вас всё хорошо было, а теперь…
Степан молчал. Он знал, что мать несправедлива. Видел. Слышал. Но что он мог сделать? Мать есть мать. Она его вырастила одна после смерти отца. Нельзя же на мать кричать.
– Я поговорю с ней, – сказал он после раздумий.
Он и правда поговорил. Вечером, когда Анна ушла к колодцу, Степан сказал матери:
– Мам, ты бы полегче с Анютой. Она старается.
Марфа Петровна поджала губы – сухонькая, жёсткая, привыкшая командовать.
– Старается? Это она тебе так напела? Стёпа, открой глаза. Она тебя охмурила, женила на себе, а теперь ещё и мать родную отодвинуть хочет.
– Мам…
– Что – мам? Я тебя выкормила, вынянчила, столько с тобой пережила. А она пришла из своей голытьбы и уже командует!
Степан сжал кулаки и промолчал. Он не умел спорить с матерью. Никогда не умел.
Вечером он сказал Анне:
– Потерпи ещё немного. Она привыкнет.
Анна кивнула. А что ей оставалось?
***
Зимними вечерами, когда Степан засыпал, Анна лежала без сна и думала. Вспоминала свою мать, Клавдию. Как та одна поднимала троих детей. Как работала от зари до зари. Как никогда не жаловалась. И как приняла Степана сразу – без придирок, без проверок. Просто сказала: «Если любит тебя – значит, хороший человек. А остальное приложится».
Почему Марфа Петровна не могла так же? Что она, Анна, сделала не так?
Однажды ночью она не выдержала и тихо заплакала в подушку. Степан проснулся, обнял её.
– Анюта?
– Прости. Разбудила.
– Что случилось?
Она долго молчала. Потом сказала то, о чём думала все эти месяцы:
– Может, мне уехать? К маме. Пока всё не уляжется. Тебе же тяжело – между нами.
Степан приподнялся на локте. В темноте она не видела его лица, но почувствовала, как он напрягся.
– Ты хочешь уехать?
– Нет. Но если так будет лучше…
– Не будет. – Он притянул её к себе. – Ты моя жена. Здесь твой дом. Никуда ты не поедешь.
– А мать?
– Мать взрослый человек. Разберёмся.
Он сказал это так уверенно, что Анна поверила. Тогда поверила. Но ещё не знала, что Степан способен не только говорить – но и делать.
***
В апреле Анна поняла, что беременна.
Она сказала Степану – он схватил её, закружил по комнате, смеялся как мальчишка.
– Сын будет! Или дочка! Анюта, ты самая лучшая!
Анна улыбалась, но внутри было тревожно. Как отнесётся свекровь? Может, внук или внучка смягчит её? Может, примет невестку?
Марфа Петровна новость выслушала молча. Потом сказала:
– Ну, дай бог. Посмотрим, какой ребёнок от такой матери получится.
Анна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Даже это. Даже ребёнок не изменил ничего.
***
Апрель выдался холодным. Снег сошёл поздно, земля долго не просыхала. Анна работала меньше – Степан настоял, да и Марфа Петровна, хоть и кривилась, не гнала в поле. Всё-таки ребёнок.
Как-то вечером Анна сидела у окна и шила распашонки. Ткань была старая, из перешитой рубашки Степана, но чистая и мягкая. Марфа Петровна вошла, постояла в дверях.
– Шьёшь?
– Да.
– Криво строчишь. Дай сюда.
Анна протянула работу. Свекровь осмотрела, хмыкнула. И вдруг села рядом, взяла иголку.
– Вот так надо. Смотри. Мелкими стежками, чтобы не распустилось.
Анна смотрела. Руки у Марфы Петровны были умелые, быстрые. Строчка ложилась ровно.
– Я Стёпке так же шила, – сказала свекровь, не поднимая глаз. – Маленький был, смешной такой. Всё за юбку держался.
Это был странный момент. Почти мирный. Анна подумала: может, всё-таки получится? Может, ребёнок их сблизит?
Марфа Петровна дошила распашонку, положила на стол.
– На вот. Доделывай сама.
И ушла. Без лишних слов, без тёплого взгляда. Словно одолжение сделала.
Анна держала в руках маленькую рубашечку и думала: зря надеялась. Ничего не изменится.
***
Беременность проходила тяжело. Анну мутило по утрам, она быстро уставала. Но Марфа Петровна не делала скидок.
– Что разлеглась? Живот – не болезнь. Я вон Стёпку носила и в поле работала до последнего дня.
Степан пытался заступаться:
– Мам, пусть отдохнёт. Ей тяжело.
– Тяжело? А мне легко было? Вот избаловал ты её, теперь расхлёбывай.
Анна поднималась и шла работать. Она уже не плакала. Слёзы кончились. Осталась только глухая усталость и одна мысль: родить ребёнка. Ради ребёнка она вытерпит всё.
***
Тот майский день начался как обычно.
Анна вышла развешивать бельё. Живот уже сильно округлился – до родов оставалось четыре месяца. Во дворе стояли соседки: тётка Зина и Нюра – пришли за солью, да заболтались с Марфой Петровной.
Анна повесила первую простыню и услышала голос свекрови:
– Вот, бабоньки, видите? Невестка моя. Воронова. Помните Клавдию-то? Голь перекатная. И дочка такая же. Пришла в дом – ни кола, ни двора. Думала, к богатству присосаться.
Анна замерла. Руки, державшие бельё, задрожали.
– Марфа, ну ты полегче, – неуверенно сказала Зина. – Всё-таки невестка, ребёночка ждёт…
– Ребёночка! – Марфа Петровна хмыкнула. – Какой от неё ребёночек-то будет? Нищебродское племя. Вороновы всегда с голоду пухли, а теперь их кровь в моём доме будет? Мне такие внуки не нужны.
Тишина. Даже куры перестали кудахтать.
Анна стояла с мокрой простынёй в руках и не могла пошевелиться. Она терпела многое. Придирки. Оскорбления. Косые взгляды. Но это – про её ребёнка, про их ребёнка со Степаном – это было слишком.
В калитку вошёл Степан. Он шёл с работы раньше обычного – бригадир отпустил. И услышал последние слова матери.
Все видели, как изменилось его лицо.
– Мать, – сказал он тихо, – что ты сказала?
Марфа Петровна осеклась. Она не ожидала, что сын придёт так рано. Но быстро взяла себя в руки.
– Правду сказала. А ты что, глухой? Я тебе сколько говорила – не чета она тебе. А ты не слушал. Вот теперь…
– Замолчи.
Это слово – короткое, жёсткое – повисло в воздухе. Марфа Петровна захлопнула рот.
Степан шагнул к матери. Высокий, с руками рабочего человека, он вдруг показался огромным.
– Ты сейчас мою жену оскорбила. И моего ребёнка. При людях.
– Стёпа, я же…
– Молчи.
Соседки попятились к забору. Такого Степана они никогда не видели.
– Я столько молчал, – продолжал он. – Думал: привыкнет. Думал: мать всё-таки. Думал: нельзя на мать голос повышать. А ты этим пользовалась, да? Знала, что я промолчу?
Марфа Петровна открыла рот и закрыла.
– Так вот, мать. Слушай меня. Или ты, или она. Середины не будет.
– Стёпа, ты что говоришь-то?
– То и говорю. Либо ты к Анне по-человечески, либо внуков своих не увидишь. Ни разу. Слово даю.
Анна стояла на крыльце, прижав руки к животу. Слёзы текли по щекам, но она их не замечала. Она смотрела на мужа – и не узнавала его. Это был не тот тихий, покладистый Степан, который всегда соглашался с матерью. Это был мужчина, который защищал свою семью.
Марфа Петровна побелела. За пятьдесят два года жизни сын ни разу не повысил на неё голос.
– Ты меня… из дома гонишь? – прошептала она.
– Нет. Это твой дом. Я тебя не гоню. Но если ты не можешь жить с моей женой по-человечески – мы уйдём. И ребёнка ты не увидишь. Ни разу. Вот так.
Он повернулся и пошёл к Анне. Взял её за руку. Она всё ещё не могла поверить.
– Стёпа…
– Пойдём в дом.
Они ушли. Марфа Петровна осталась стоять во дворе. Соседки тихо выскользнули за калитку. Вечером вся деревня знала: Степан Кузнецов выбрал жену.
***
Лето пятьдесят четвёртого тянулось медленно.
Марфа Петровна после того дня изменилась. Нет, она не полюбила невестку – этого и ждать было глупо. Но перестала оскорблять. Перестала придираться при людях. Перестала называть Анну «голытьбой» и «горем луковым».
Она терпела.
Это было заметно: сжатый в линию рот, тяжёлые вздохи, демонстративное молчание. Но ни одного дурного слова.
Анна не обманывалась. Она видела: свекровь не смирилась, а просто затаилась. Но хотя бы можно было дышать. Хотя бы можно было жить без ежедневных унижений.
Степан держал слово. Он не извинялся перед матерью за тот разговор. Не просил прощения. Просто жил – работал, заботился о беременной жене, готовился стать отцом.
Однажды вечером Анна сказала ему:
– Ты же понимаешь… она тебя не простит. Никогда.
Степан помолчал.
– Может, и не простит. Но я сделал правильно.
– Она твоя мать.
– А ты моя жена. И у тебя мой ребёнок. Мать я люблю. Но терпеть то, что она делала – не буду. Не могу.
Анна прижалась к нему.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что выбрал.
Степан обнял её крепче.
– Я давно выбрал, Анюта. Просто раньше не хватало смелости сказать.
***
Марфа Петровна между тем нашла другой способ.
Если нельзя было жаловаться на невестку – можно было жаловаться на сына. И она жаловалась. Соседкам, родственникам, каждому, кто готов был слушать.
– Сын родной, – вздыхала она у колодца, – а от матери отвернулся. Из-за бабы. Из-за Вороновой этой. Она его охмурила, околдовала. Теперь он мать родную ни во что не ставит.
– Марфа, ну ты того… – говорила Зина. – Ты ж сама начала. Все слышали.
– Что слышали? Правду? Правду теперь говорить нельзя?
– Так ты же про дитя неродившееся… нехорошо сказала.
Марфа Петровна поджимала губы.
– Вот и выходит: мать всегда виновата. А невестка – святая. Знаю я таких. Пришла, разрушила семью, и сидит довольная.
Она искренне верила в свою версию. Что она – жертва. Что это её обидели. Что она всю жизнь положила на сына, а он её предал ради какой-то голытьбы.
Деревня слушала и качала головой. Кто-то сочувствовал Марфе – всё-таки мать, каково ей. Кто-то говорил: сама виновата, нечего было языком молоть. Но все сходились в одном: Степан сделал то, чего никто от него не ждал.
***
Осень пришла рано. Листья пожелтели уже в сентябре, а в октябре ударили первые заморозки.
Анна ходила тяжело – живот был большой, ноги отекали. Но она старалась не подавать виду. Марфа Петровна молча наблюдала из угла избы. Не предлагала помощи. Но и не мешала.
В начале ноября Степан отвёз жену в районную больницу. Роды были тяжёлыми – Анна мучилась почти сутки. Степан просидел всю ночь под окнами роддома, хотя мороз был уже крепкий.
Утром двенадцатого ноября вышла медсестра.
– Кузнецов? Сын у тебя. Три шестьсот, здоровенький.
Степан не помнил, как оказался на ногах. Не помнил, что кричал. Помнил только, что бежал по коридору, пока санитарка не остановила:
– Куда! К роженицам нельзя!
Он увидел Анну через два дня, когда разрешили. Она лежала бледная, измученная, но глаза сияли. На руках у неё был свёрток – крошечный, пищащий.
– Сын, – сказала она. – Мишенька.
Степан осторожно взял ребёнка. Тот был такой маленький, такой хрупкий. И такой свой.
– Мишка, – сказал Степан хрипло. – Михаил Степанович. Здравствуй.
***
Марфа Петровна внука так и не увидела.
Нет, она не умерла и не уехала. Просто Степан сдержал слово. Когда Анну выписали из роддома, он отвёз её не в Малиновку, а в райцентр. Там его знакомый, тоже фронтовик, устроил их в заводское общежитие. Временно, пока не дадут комнату. Но главное – отдельно.
– Стёпа, – сказала Анна, – может, не надо? Всё-таки зима. И Мишенька маленький…
– Надо, – ответил Степан. – Пока мать не изменится – так будет лучше. Для всех.
Анна не спорила. Она устала. Устала терпеть, устала надеяться, устала быть виноватой. Здесь, в маленькой комнатке на двоих, где плакал младенец и капал кран – здесь можно было просто жить. Без косых взглядов. Без поджатых губ. Без ежедневного напоминания, что она «голытьба» и «не пара».
***
Марфа Петровна узнала, что сын не привезёт невестку с внуком, через соседку. Зина пришла проведать, а заодно разведать.
– Марфа, а чего молодые-то в район подались? Чего дома не живут?
Марфа Петровна сидела у окна. За окном шёл снег. Двор был пустой.
– Так решили, – ответила она сухо.
– А внука когда покажут? Мальчонка-то, говорят, крепенький.
Марфа Петровна ничего не ответила.
Позже, когда Зина ушла, она ещё долго сидела у окна. Смотрела на снег. И думала: это всё она. Воронова. Отняла сына. Отняла внука. Змея подколодная.
Ни разу, ни на секунду, ей не пришло в голову: а может, я сама виновата?
***
Прошёл год. Потом другой.
Степан получил комнату, потом квартиру. Анна вышла на работу, когда Мишке исполнилось полтора – нянечкой в тот же детский сад, куда ходил сын. Жили небогато, но крепко. Главное – вместе.
Марфа Петровна так и осталась в Малиновке. Одна в большом доме, который строился для семьи. Иногда приезжали родственники, иногда забегали соседки. Все видели одно и то же: сухонькую женщину с поджатыми губами, которая жаловалась на неблагодарного сына и злую невестку.
– Внука родного не показывают, – говорила она. – Каково матери-то? Сына вырастила, войну пережила, а теперь – как чужая. Всё она, Воронова. Натравила мальчика против матери.
Кто-то сочувствовал. Кто-то молча качал головой. Но правду знали все: Марфа сама перегнула палку. И сын просто защитил свою семью.
***
Один раз, через три года, Степан приехал к матери. Без Анны, без Мишки. Один.
Марфа Петровна открыла дверь и замерла. Постарела. Ссохлась. Глаза запали.
– Стёпа…
– Здравствуй, мать.
Она посторонилась, впустила его. Суетилась, ставила чай, доставала варенье – то самое, малиновое, которое он любил с детства.
– Как живёшь? – спросил Степан.
– Как живу? Одна. В пустом доме. Ты спрашиваешь, как живу?
Степан молча пил чай.
– Внук растёт, – сказал он погодя. – Мишка. Три года скоро. Разговаривает уже хорошо. На меня похож.
Марфа Петровна смотрела на сына. И в глазах её было что-то странное: то ли надежда, то ли обида, то ли всё вместе.
– Покажешь? – спросила она негромко.
– Покажу. Когда ты к Анне по-человечески сможешь относиться. Не терпеть – а принять. Она моя жена. Мать моего сына. Она часть нашей семьи.
Марфа Петровна отвернулась к окну.
– Ты меня выбирать заставляешь.
– Нет, мать. Это ты заставила. Помнишь, что ты сказала тогда? При соседях? Про нищебродское племя?
Молчание.
– Вот когда ты извинишься перед Анной – тогда и поговорим про внука.
Он допил чай. Встал. Обнял мать – она была маленькая, хрупкая, и он вдруг вспомнил, как она казалась ему огромной в детстве.
– Береги себя, мам.
И ушёл.
Марфа Петровна так и не извинилась.
Не потому, что не хотела увидеть внука. Хотела. Очень. Но признать себя виноватой – это было выше её сил. Всю жизнь она была права. Всю жизнь она знала лучше. А тут – извиняться? Перед кем? Перед голытьбой вороновской?
Нет уж.
Она прожила ещё много лет. Пережила многое. Но до последнего дня считала: это её обидели. Это сын предал. Это невестка отняла.
***
А Степан и Анна построили свою жизнь. Вырастили Мишку, потом родилась дочка Катя. Жили не богато, но в любви. Степан так и не помирился с матерью по-настоящему – приезжал иногда, проведывал, но детей не привозил. Слово есть слово.
Однажды, много лет спустя, взрослый уже Михаил спросил отца:
– Пап, а правда, что бабушка нас с мамой не любила?
Степан помолчал.
– Бабушка, Миш, любила по-своему. Но не умела делиться. Понимаешь? Она хотела, чтобы я был только её. А я выбрал маму. И вас.
– Ты жалеешь?
Степан посмотрел на сына. Михаил был похож на него: высокий, широкоплечий, надёжный.
– Ни одного дня, – сказал Степан. – Ни одной минуты.
***
Можно еще почитать:
Ваши лайки греют мне душу ♥️