На снимке отец обнимал незнакомого мужчину. Марина перевернула фотографию – на обороте пусто. Ни даты, ни подписи. Только два лица: одно родное до последней морщинки, второе – чужое. Но что-то в этом чужом лице казалось странно знакомым.
Детектив сидел напротив, сложив руки на папке с документами. Кабинет был маленький, безликий - серые стены, жалюзи на окнах, ни одной личной вещи. Только стол, два стула и эта папка между ними.
– Вы уверены, что вам это нужно? – спросил он. – Иногда незнание – благо.
Марина подняла на него глаза. Игорь Павлович Ветров смотрел на неё без сочувствия, без осуждения – просто ждал ответа. Наверное, он видел такие лица каждый день. Жёны, мужья, дети – все приходили сюда за одним и тем же. За правдой, которая может всё разрушить.
– Я заплатила за правду, – сказала Марина. – Давайте её сюда.
Ветров кивнул и раскрыл папку.
***
Всё началось месяц назад. С мелочей, которые сначала не складывались в картину.
Отец стал задерживаться на работе. Раньше он приходил ровно в семь - Марина могла сверять по нему часы. Вешал пиджак на один и тот же крючок в прихожей, мыл руки ровно три минуты и садился ужинать на своё место, у окна. Двадцать три года она наблюдала этот ритуал. Он был частью её мира, как восход солнца или смена сезонов.
А потом ритуал сломался.
Сначала – полчаса. Мать накрывала на стол, поглядывала на часы, говорила: «Наверное, пробки». Отец приходил, извинялся коротко, ел молча. Марина не придала значения.
Потом – час. Мать уже не накрывала, а ждала. Сидела на кухне, листала что-то в телефоне, но Марина видела – она не читает. Просто смотрит в экран, чтобы не смотреть на часы.
Потом он стал приходить, когда мать уже убирала со стола. Молча разогревал ужин в микроволновке, ел один.
– Проект горит, – объяснял он коротко, когда Марина спрашивала.
– Какой проект?
– Рабочий.
Он никогда раньше не отвечал так. Отец любил рассказывать о работе – о сложных клиентах, о переговорах, о маленьких победах. А теперь – «рабочий проект», и точка.
Мать кивала. Она вообще редко спорила с отцом. За двадцать четыре года брака Марина могла пересчитать их ссоры по пальцам одной руки. Они были из тех пар, про которых говорят «живут душа в душу». Никогда не повышали голос, не хлопали дверьми, не уходили ночевать к родственникам после скандала.
Может, поэтому это молчание казалось таким громким.
Потом появились звонки.
Первый раз Марина заметила случайно. Они ужинали втроём – редкий вечер, когда отец пришёл вовремя. Телефон зазвонил, и отец дёрнулся так, будто его ударили током. Схватил трубку, посмотрел на экран – и лицо его изменилось. Всего на секунду, но Марина успела заметить.
– Мне надо ответить, – сказал он и вышел на балкон.
Дверь он прикрыл плотно. Говорил тихо, отрывисто. Марина слышала только интонации – напряжённые, почти сердитые. Потом – долгая пауза. Потом – коротко: «да, я понял».
Он вернулся с таким лицом, что было понятно – разговор был не приятен ему.
– Кто звонил? – спросила мать.
– С работы.
Мать кивнула. Но Марина заметила, как дрогнули её пальцы на краю тарелки. Как она опустила глаза в тарелку и больше не поднимала до конца ужина.
Она тоже заметила. Она тоже молчала.
Вскоре звонки стали регулярными. Отец выходил на балкон, прикрывал дверь, говорил тихо. Иногда Марина видела его через стекло – он стоял спиной, одной рукой держал телефон, другой – сжимал перила. Костяшки белели от напряжения.
Однажды она не выдержала и спросила напрямую:
– Пап, у тебя всё в порядке?
Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то странное, буквально на секунду. Не страх – скорее усталость. Такая глубокая, что Марина испугалась.
– Всё нормально, – сказал он. – Очень много работы, не все пока получается.
Он улыбнулся – но с видимым трудом, лучше бы не улыбался вовсе.
Ночью Марина лежала без сна, в голове крутилось: что, если это то, о чём она боится думать? Что, если у отца есть кто-то другой? Другая женщина. Другая жизнь. Что, если все эти годы – ложь?
Она гнала эту мысль. Не может быть. Только не папа. Только не он, который всегда говорил, что семья – это святое.
Но мысль возвращалась. Снова и снова.
***
Через неделю Марина случайно увидела кое-что ещё.
Она возвращалась с работы другой дорогой – обычный маршрут перекрыли из-за аварии. И на перекрёстке, у старой пятиэтажки, она увидела отцовскую машину. Серебристый «Форд», номер она знала наизусть.
Марина притормозила. Отец вышел из подъезда – не из машины, а именно из подъезда. Он был там. Внутри.
Она хотела посигналить, помахать рукой – и не смогла. Что-то остановило её. Может, выражение его лица. Он выглядел... опустошённым. Как человек, который только что сделал что-то очень трудное.
Отец сел в машину и уехал. Марина осталась стоять на перекрёстке, пока сзади не засигналили.
В тот вечер она приняла решение.
***
Детективное агентство она нашла просто – по объявлениям. Тщательно выбирала – сравнивала цены, смотрела в интернете отзывы, смотрела рейтинги. Ей было стыдно. Следить за собственным отцом – что может быть хуже? Но не знать было ещё хуже.
Офис оказался в бизнес-центре практически на самой окраине города. Третий этаж, в конце коридора, угловой. Дверь без таблички – просто номер. Марина дважды прошла мимо, прежде чем решилась войти.
Игорь Павлович Ветров оказался мужчиной за пятьдесят. Незаметная внешность – из тех, что забываешь через минуту после встречи. Серый пиджак, серые глаза, седеющие волосы. Только взгляд был цепкий, внимательный. Такой взгляд, от которого хочется отвести глаза.
– Муж? – спросил он, когда Марина села напротив.
– Отец.
Он не удивился. Наверное, ему уже нечему было удивляться.
– Подозрения?
Марина помолчала. Как объяснить? Какие слова передадут чувство – что человек, которого знаешь всю жизнь, вдруг становится чужим?
– Не знаю, – сказала она наконец. – Он изменился. Скрывает что-то. Я хочу знать – что.
– Что именно вас насторожило?
Марина рассказала. Про задержки на работе. Про звонки на балконе. Про машину у чужого подъезда. Ветров слушал, не перебивая, делал пометки в блокноте.
– Как давно это продолжается?
– Около месяца. Может, чуть больше.
– Ваша мать знает, что вы здесь?
Марина покачала головой.
– Нет. И я не хочу, чтобы знала. Пока.
Ветров кивнул и назвал цену. Марина не торговалась. Достала карту, перевела предоплату.
– Две недели, – сказал Ветров. – Этого достаточно, чтобы понять картину. Я свяжусь с вами, когда будут результаты.
Марина вышла из офиса с таким чувством, будто предала кого-то. Себя? Отца? Всю семью?
Она не знала. Знала только, что обратной дороги нет.
***
Почти две недели она жила двойной жизнью.
Утром просыпалась с тяжестью в груди. Шла на кухню, улыбалась отцу за завтраком, спрашивала про работу. Он отвечал что-то общее, она кивала. Всё как обычно. Только теперь каждое его слово она взвешивала, проверяла на ложь.
Днём сидела в офисе, смотрела в монитор и не видела ничего. Мысли были далеко – в том агентстве, в той папке, которую Ветров наверняка уже начал заполнять. Что он там пишет? Что видит? Куда ездит отец, когда говорит, что на работе?
Телефон она проверяла каждые полчаса. Нет ли сообщения от детектива. Нет ли новостей.
Однажды коллега спросила:
– Марина, ты в порядке? Бледная какая-то.
– Всё хорошо. Не выспалась.
Ложь давалась легко. Слишком легко.
***
Вечером она смотрела, как мать накрывает на стол. Как расставляет тарелки, раскладывает приборы, зажигает свечу – она всегда зажигала свечу к ужину, говорила, что так уютнее. Марина смотрела на неё и думала: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг это всё – просто паранойя?
Мать улыбалась своей обычной мягкой улыбкой. Той самой, которую Марина помнила с детства. Но теперь эта улыбка казалась ей хрупкой, как фарфоровая чашка. Одно неосторожное слово – и разобьётся.
– Мам, – сказала она однажды, не выдержав. – Ты не замечаешь, что папа...
Мать подняла на неё глаза.
– Что?
Марина замялась. Как закончить это предложение? «Папа странно себя ведёт»? «Папа что-то скрывает»? «Я наняла детектива следить за папой, потому что не доверяю ему»?
– Ничего, – сказала она. – Забудь.
Мать смотрела на неё ещё секунду – внимательно, изучающе. Потом кивнула и вернулась к своим тарелкам.
Может, она тоже что-то замечала. Может, тоже боялась спрашивать. Может, они обе делали вид, что всё в порядке, – и обе знали, что это не так.
На пятый день Ветров прислал первый отчёт. Короткое сообщение: «Объект посетил адрес на ул. Строителей, 17. Провёл там 2 часа 40 минут. Фото прилагаю».
Марина открыла фотографии дрожащими пальцами. Отец у подъезда – того самого, где она видела его сама. Отец в окне третьего этажа. Отец на лавочке во дворе. Рядом с ним – какая-то женщина. Седые волосы, усталое лицо.
Кто она?
Марина увеличила снимок. Женщина была маминого возраста, может, чуть старше. Одета просто – джинсы, свитер, никакого макияжа. Она что-то говорила отцу, а он слушал, опустив голову.
Это не было похоже на свидание. Но что тогда?
На восьмой день появился он. Молодой мужчина, худой, бледный. На фотографиях он стоял рядом с отцом – и что-то в его лице заставило Марину замереть.
Она не могла понять, что именно. Поворот головы? Линия носа? Разрез глаз?
Что-то знакомое. Что-то, что она видела каждый день в зеркале.
На двенадцатый день Ветров прислал ещё одно сообщение: «Есть результаты. Жду в офисе».
***
Фотографий было много. Ветров разложил их на столе веером, как карты.
Отец выходит из машины у старой пятиэтажки. Отец у подъезда. Отец в окне третьего этажа. Отец на скамейке во дворе рядом с худым молодым мужчиной. Отец передаёт этому мужчине конверт. Отец несёт пакеты с продуктами к тому же подъезду.
Этот мужчина был на всех снимках. Бледный, осунувшийся, в растянутом свитере. На некоторых кадрах рядом с ним мелькала та самая женщина – седая, измождённая.
– Кто они? – спросила Марина.
– Ларины. – Ветров пододвинул к ней листок с данными. – Валентина Сергеевна, сорок восемь лет. И её сын Артём, двадцать пять лет. Проживают по адресу: улица Строителей, дом 17, квартира 12.
– Откуда вы это знаете?
– Проверил по базам. Квартира в собственности Валентины Лариной с девяносто восьмого года. Она нигде не работает, живёт на пенсию по инвалидности. Сын – безработный.
Марина смотрела на фотографию. Артём был снят в профиль, и теперь она точно видела – что-то в повороте головы, в линии носа, в разрезе глаз...
– Этот Артём, – сказала она медленно. – Он похож на моего отца.
Ветров промолчал. Он уже понял. Наверное, понял давно, ещё до того, как она вошла сегодня в его кабинет. Но это была не его правда. Не ему её озвучивать.
– Ваш отец навещает их регулярно, – сказал он вместо этого. – За две недели – восемь визитов. Иногда привозит продукты. Дважды я видел, как он передавал деньги – конверты с наличными. Один раз – Валентине, один раз – Артёму.
Деньги. Продукты. Восемь визитов за две недели.
Это не роман. Это что-то другое.
– Вот адрес, – сказал Ветров и пододвинул к ней листок. – Дальше – ваше решение. Я могу продолжить наблюдение, если хотите. Или...
– Нет. – Марина забрала листок. – Спасибо. Этого достаточно.
Она вышла из офиса с папкой под мышкой. Внутри лежали фотографии, адрес и отчёт на трёх страницах. Вся информация, которую можно было собрать за две недели.
Но главного она всё ещё не знала.
Кто этот Артём? И почему он так похож на её отца?
***
Пятиэтажка оказалась старой, ещё хрущёвской постройки. Облупившаяся краска на подъезде, ржавые перила, тусклая лампочка под потолком. Пахло сыростью и чем-то кислым – то ли капустой, то ли старостью.
Марина поднялась на третий этаж. Ступеньки скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в висках. Она остановилась перед дверью с номером двенадцать – обшарпанной, с потёртым дерматином.
Она могла уйти. Прямо сейчас, пока не сделала этот шаг. Развернуться, спуститься по этим щербатым ступенькам, сесть в машину и поехать домой. Сжечь фотографии. Забыть.
Но она уже знала, что не забудет. Это лицо на снимке – худое, бледное, с глазами отца – теперь будет сниться ей каждую ночь. Оно будет смотреть на неё и спрашивать: «Почему ты не пришла? Почему ты не захотела знать?»
Марина нажала на звонок.
За дверью раздались шаги – медленные, шаркающие. Потом щёлкнул замок.
Открыл он сам. Артём. Вживую он выглядел ещё хуже, чем на фотографиях. Тёмные круги под глазами, запавшие щёки, скулы торчат, как у голодной птицы. Свитер висит на нём как на вешалке – видно, что он сильно похудел.
Но глаза – глаза были папины. Тот же разрез, тот же цвет, тот же прищур, когда смотришь на незнакомого человека и пытаешься понять, кто он такой.
– Вы кто? – спросил он хрипло.
Марина открыла рот – и не смогла ничего сказать. Все заготовленные слова вылетели из головы. Она стояла перед этим человеком, смотрела в его глаза – в папины глаза – и не могла выдавить ни звука.
– Вы от Дмитрия Сергеевича? – В его голосе мелькнула надежда. – Он что-то передал?
Дмитрий Сергеевич. Её отец. Он называет её отца по имени-отчеству. Как чужого. Как человека, с которым видишься раз в месяц и которого едва знаешь.
– Я... – Марина сглотнула. Горло было сухим, как песок. – Я его дочь.
Артём замер. Несколько секунд он смотрел на неё молча, и она видела, как меняется его лицо. Недоверие. Понимание. Что-то похожее на боль. И что-то ещё – что-то, чему она не могла подобрать названия.
– У меня есть сестра? – спросил он тихо.
Они сидели на кухне. Маленькая, тесная – двум людям разойтись трудно. Старая газовая плита, холодильник с облупившейся эмалью, стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Всё чистое, но бедное. Видно, что денег тут не хватает на многое.
Валентина, мать Артёма, металась между чайником и шкафчиком. Гремела чашками, доставала сахарницу, переставляла её на другое место. Она не смотрела Марине в глаза – избегала взгляда, как человек, которому есть что скрывать.
Артём сидел напротив, обхватив кружку обеими руками. Пар поднимался от чая, и сквозь этот пар его лицо казалось размытым, нереальным.
– Как ты нас нашла? – спросил он.
Марина помедлила. Сказать правду? Что она наняла детектива следить за отцом? Что две недели разглядывала фотографии, на которых он, Артём, обнимался с её папой?
– Неважно, – сказала она. – Я нашла. Это главное.
Артём кивнул. Не стал допытываться.
– И что ты хочешь узнать?
– Правду.
Он усмехнулся – горько, устало.
– Правду, – повторил он. – Хорошо. Слушай.
И начал рассказывать. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Иногда замолкал, собирался с мыслями, начинал снова.
Двадцать пять лет назад его мать встретила Дмитрия. Вечеринка, общие друзья. Он был красивый, весёлый, много шутил. Она влюбилась сразу. Они были молоды – ей двадцать три, ему двадцать четыре.
– Ничего серьёзного, – сказал Артём. – Так, летний роман. Встречались пару месяцев. А потом она узнала, что беременна.
Марина слушала молча. Боялась перебить, спугнуть.
– Он не хотел меня. – Артём сказал это ровным голосом, без эмоций. Как будто говорил о погоде или о ценах в магазине. – Просил её не рожать. Говорил, что не готов. Что у него планы, карьера, что ребёнок всё испортит.
– А она?
– Она отказалась. – Артём пожал плечами. – Решила рожать. Он злился. Говорил, что она сломала ему жизнь. Что он никогда этого не хотел. Что она сама виновата – и сама пусть расхлёбывает.
У плиты что-то звякнуло. Марина обернулась – Валентина уронила ложку. Нагнулась, подняла, снова загремела посудой. Спина её была напряжённой, плечи подняты.
– После моего рождения она пыталась его вернуть, – продолжал Артём. – Шантажировала. Грозилась рассказать всем – его родителям, его друзьям, на работе. Хотела, чтобы он женился на ней.
– Не сработало?
– Нет. – Артём усмехнулся. – Он сказал: рассказывай кому хочешь. Мне всё равно. И женился на другой. На твоей матери.
Марина почувствовала, как что-то сжалось в груди. Отец – тот самый папа, который носил её на плечах в парке, который читал ей сказки на ночь, который говорил, что она – его принцесса, – этот человек когда-то бросил своего ребёнка. Сказал «мне всё равно» – и ушёл.
– А потом? – спросила она, хотя не была уверена, что хочет знать.
– Потом мать сдалась. Перестала его доставать. Он начал помогать – деньгами. Иногда. Раз в несколько месяцев приезжал, оставлял конверт и уезжал.
– Вы общались?
Артём покачал головой.
– Почти нет. Я его видел, может, раз десять за всю жизнь. Он приезжал, отдавал деньги матери, иногда спрашивал: «Как дела в школе?» Я отвечал: «Нормально». Он кивал и уходил. Вот и всё общение.
– А ты... ты не пытался с ним поговорить?
Артём посмотрел на неё – и в его глазах было что-то такое, от чего Марина отвела взгляд.
– Зачем? – спросил он. – Чтобы услышать, что я – ошибка? Что меня не должно было быть? Я и так это знал. Мать напоминала каждый день.
Валентина у плиты вздрогнула. Но не обернулась. Продолжала стоять спиной, сжимая в руках полотенце.
– Она... напоминала? – переспросила Марина.
– Не специально. – Артём пожал плечами. – Просто иногда, когда ей было плохо, она говорила: «Если бы не ты, моя жизнь сложилась бы иначе. Если бы не ты, он бы остался». Она не со зла. Просто... так было.
Марина молчала. Она не знала, что сказать. Что тут скажешь?
– А сейчас? – спросила она наконец. – Почему он стал приезжать чаще?
Артём посмотрел на неё. Потом медленно поставил кружку на стол и задрал рукав свитера. На сгибе локтя темнели следы от капельниц –и много.
– Я болен, – сказал он просто. – Лечение дорогое. Очень дорогое. Мать не может работать – у неё инвалидность. Я тоже не могу – сил не хватает. Пенсии едва хватает на еду и коммуналку.
– И ты обратился к нему?
– Нет. – Артём помотал головой. – Мать обратилась. Позвонила ему три месяца назад, когда мне стало совсем плохо. Сказала: «Твой сын совсем плох. Если тебе не всё равно – помоги».
– И он?
– Он приехал. На следующий день. – Артём помолчал. – Я думал, он откажет. Или даст денег один раз и исчезнет. Но он стал приезжать регулярно. Платит за лечение. Привозит продукты. Иногда просто сидит со мной. Молчит. Но сидит.
Марина смотрела на следы от капельниц, и ей хотелось плакать. Не от жалости – хотя жалость тоже была. От злости. На отца, который двадцать пять лет прятался от собственного сына. На эту женщину у плиты, которая родила ребёнка и всю жизнь напоминала ему, что он – ошибка. На весь этот клубок чужих ошибок, в центре которого – человек, который ни в чём не виноват.
– Ты не ошибка, – сказала она вдруг.
Артём поднял на неё глаза.
– Что?
– Ты не ошибка. – Марина сама не знала, откуда взялись эти слова. Они пришли сами – из какого-то места внутри, о котором она раньше не знала. – Ошиблись они. Не ты.
Артём смотрел на неё. Долго. Молча. Потом отвернулся к окну, и Марина увидела, как дёрнулся его кадык. Как он сглотнул – раз, другой.
Валентина у плиты обернулась. Её глаза были красными.
– Чай остыл, – сказала она хрипло. – Давай налью свежего.
***
Домой Марина вернулась к вечеру. Солнце уже садилось, и окна их дома горели оранжевым – тёплым, уютным. Раньше ей нравился этот свет. Он означал, что дома ждут, что там тепло и безопасно.
Теперь она смотрела на эти окна и думала: сколько ещё секретов прячется за ними? Что ещё я не знаю о людях, с которыми прожила двадцать три года?
Отец был уже дома. Сидел в кресле с газетой – как всегда, как каждый вечер. Как будто ничего не произошло. Как будто не было этих восьми визитов, этих конвертов с деньгами, этого сына на другом конце города.
Марина остановилась в дверях гостиной.
– Нам надо поговорить.
Отец поднял голову. Увидел её лицо – и отложил газету. Медленно. Аккуратно. Как человек, который понял, что сейчас случится что-то важное.
Конец 1 Части.
***
ВТОРАЯ ЧАСТЬ НА ПРОВЕРКЕ. ОПУБЛИКУЮ УТРОМ, В 07:00.
👉ПОДПИШИТЕСЬ👈 ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСТИТЬ!
Мне очень греют сердце Ваши лайки!❤️