– Продадим твою однушку, – сказал Костя.
Сказал так, будто предложил купить хлеба по дороге. Спокойно, между делом. Даже не повернулся от экрана – листал что-то в телефоне, автосервисы чужие разглядывал.
Я поставила сковородку на плиту. Масло зашипело.
– Какую однушку?
– Ну, твою. Бабушкину. Она же пустая стоит. А тут – дело. Реальное дело, Марин.
Двенадцать лет мы женаты. Двенадцать лет я слышу про «реальное дело». Сначала это был интернет-магазин. Потом – перепродажа машин. Потом – что-то с криптовалютой, от чего у меня до сих пор дёргается глаз. Каждый раз – огонь в глазах, бессонные ночи над бизнес-планами и в итоге ноль. Ноль рублей. Ноль результата.
Но однушку он не трогал никогда. До этого вечера.
Эту квартиру мне оставила бабушка Зина. Единственный человек, который в меня верил, когда я в пятнадцать лет решила стать бухгалтером, а все крутили пальцем у виска. Она складывала рубль к рублю всю жизнь – и под конец завещала мне тридцать два метра на Ломоносова. Восемь лет назад.
Я сдавала эту квартиру. Пятнадцать тысяч в месяц – негусто, но это были мои деньги. Мой запас. Моя подушка. Единственное, что записано на моё имя, потому что двушку, в которой мы живём, мы брали в ипотеку на двоих.
– Нет, – сказала я.
Костя поднял глаза.
– Что – нет?
– Однушку продавать не будем.
Он положил телефон. Сел ровнее. Потёр затылок – он всегда так делает, когда нервничает.
– Марин, ты послушай. У Вадима всё схвачено. Помещение на Промышленной, два подъёмника, клиентура готовая. Нужен только стартовый капитал. Четыре с половиной миллиона – это ровно то, что стоит твоя однушка. Ровно.
Четыре с половиной миллиона. Он уже узнал цену. Не у меня спросил – сам посмотрел. Уже всё просчитал, уже всё решил. Осталось только мне сообщить.
– Вадим – это тот, который на прошлой работе уволился через месяц? – спросила я.
– Он не уволился. Его сократили. Это разные вещи.
– А до этого он занимался шиномонтажом. Который закрылся.
Костя встал.
– Ты всегда так. Всегда найдёшь, к чему придраться. Я тебе про шанс говорю, а ты мне про чужие ошибки.
– Я тебе про риски говорю. Я бухгалтер, Кость. Я каждый день считаю чужие деньги. И я вижу, как люди теряют всё, когда вкладывают последнее в «реальное дело».
– Это не последнее. Это квартира, в которой никто не живёт!
Я выключила плиту. Ужин мог подождать.
– В ней живёт моя страховка. Если у нас что-то пойдёт не так – ипотека, работа, здоровье – у меня есть тридцать два метра, на которые я могу встать. Мне и тебе. Нам обоим.
– Значит, ты не веришь, что у нас получится.
– Я не верю, что нужно ставить всё на одну карту.
Он ушёл в комнату. Я слышала, как хлопнула дверь. Потом – тишина.
В тот вечер он лёг на диван. Не сказал «спокойной ночи». Не сказал ничего.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Руки пахли маслом от сковородки, которую я так и не помыла. И я думала: это пройдёт. Перегорит. Он остынет, придумает что-нибудь другое, как всегда.
***
Не прошло.
Через три дня Костя заговорил снова. Но уже не один.
– Мам, скажи ей, – он держал телефон на громкой связи. Даже не предупредил.
Людмила Павловна, свекровь моя, женщина с голосом, от которого мёрзнет чай. За весь наш брак она ни разу не назвала меня по имени при гостях. «Костина жена» – и всё. Как должность.
– Мариночка, – начала свекровь, и я сразу напряглась, потому что «Мариночка» у неё означало: сейчас будут давить. – Костенька мне всё рассказал. И я хочу, чтобы ты поняла: мужчина должен работать. Мужчина должен строить. А женщина должна поддерживать.
– Я поддерживаю, – сказала я. – Все эти годы поддерживаю. Но квартира – это не поддержка. Это крыша.
– Какая крыша? У вас двушка есть!
– В ипотеке. Двадцать три тысячи в месяц. Ещё четыре года.
– Ну и что? Костенька заработает! Он же не бездельник!
Я посмотрела на Костю. Он стоял у окна и не смотрел на меня. Плечи поднял, руки в карманах. Позвал маму вместо того, чтобы поговорить со мной.
– Людмила Павловна, – сказала я. – Это моя квартира. Я её продавать не буду.
Тишина. Короткая, звенящая.
– Жадная ты, Марина. Жадная и трусливая. Мой сын мог бы жениться на любой, а выбрал тебя. А ты ему даже помочь не хочешь.
Костя молчал. Стоял и молчал, пока его мать говорила мне это в лицо. Точнее – в динамик.
– Кость, – я обратилась к нему, не к ней. – Выключи, пожалуйста.
Он не двинулся.
– Выключи телефон.
Он нажал отбой. Но не повернулся.
– Она права, – сказал тихо.
– В чём?
– Ты не веришь в меня. Ты никогда не верила.
Сколько раз я уже закрывала его кредиты после таких провалов? Тридцать тысяч за интернет-магазин. Восемьдесят тысяч за машину, которую он купил на перепродажу и не смог продать. Сорок пять тысяч за «вложения в крипту», от которых осталась только подписка на какой-то канал. Сто пятьдесят пять тысяч суммарно. Я помню. Я бухгалтер. Я всё помню.
– Я верю в тебя, – сказала я. – Но я не верю в Вадима. И не отдам квартиру.
– Значит, выбирай, – он наконец повернулся. Лицо серое, губы сжаты. – Или ты со мной, или ты со своими квадратными метрами.
Сердце стукнуло так, что я услышала его в висках.
– Это не выбор, Кость. Это шантаж.
– Это правда.
Он взял куртку и ушёл. Вернулся через три часа, лёг на диван. Молча.
Неделю мы не разговаривали. Семь дней в одной квартире, как два чужих человека. Я готовила – он ел. Он уходил – я убирала. Мы передвигались по двушке, как механизмы, которые работают рядом, но не вместе.
На восьмой день он сказал:
– Последний раз спрашиваю. Продаём?
– Нет.
Он кивнул. Как будто ждал именно этого ответа. Как будто ему нужно было услышать «нет», чтобы сделать то, что он уже решил.
– Тогда мне незачем здесь оставаться.
– Кость.
Но он уже собирал сумку.
***
Он уехал к матери. Это я узнала не от него – от соседки, которая видела, как Людмила Павловна помогала ему загружать вещи в машину. Два чемодана, коробка с инструментами, пакет с обувью.
На кухонном столе лежала записка. Костин почерк, крупный, с нажимом – он всегда давил на ручку так, что бумага продавливалась.
«Ты пожалеешь.»
Два слова. Даже без подписи.
Я взяла эту бумажку, сложила и убрала в ящик комода. Не знаю зачем. Может, как доказательство. А может – как напоминание.
Через две недели пришло уведомление из суда. Он подал на развод.
Столько лет вместе. И конверт из суда.
Я не плакала. Мне казалось, что должна была – на стиральной машинке стояла наша свадебная фотография, я проходила мимо неё каждый день. Но слёз не было. Было другое: пустота в груди, как будто вынули что-то важное, а дырку ничем не заткнули.
Зато появились счета.
Ипотека – двадцать три тысячи. Коммуналка – шесть с половиной. Продукты, транспорт, связь. Моя зарплата бухгалтера – пятьдесят две тысячи. Арендатор из однушки платил пятнадцать. Итого шестьдесят семь тысяч дохода. И сорок одна тысяча обязательных расходов. Оставалось двадцать шесть тысяч на всё остальное.
Я считала каждый рубль. Как бабушка Зина когда-то.
Мама звонила по вечерам, спрашивала, как я. И я каждый раз отвечала – нормально. Что ещё скажешь.
Костя не звонил. Ни разу за три месяца. Ни одного сообщения. Как будто целую жизнь вместе можно вычеркнуть одной запиской.
Зато звонила Людмила Павловна. Один раз. Сказала: «Костенька открывает сервис с Вадимом. Три миллиона вложили. Было бы четыре с половиной – было бы надёжнее. Но ты же пожадничала».
Три миллиона. Значит, Вадим нашёл деньги. Или занял. Или кто-то дал. Мне стало интересно – если бы я продала однушку, куда бы ушли мои четыре с половиной? Вместе с теми тремя – семь с половиной миллионов. На автосервис, который ведёт человек, не доработавший ни на одном месте дольше года.
Я нажала отбой и открыла таблицу расходов. Привычка помогала не думать.
Месяцы шли. Развод оформили – он не пришёл на заседание, прислал представителя. Двушку оставили мне – с ипотекой. Костя не стал спорить: то ли торопился к своему сервису, то ли просто хотел покончить с этим быстрее. Я подписала, вышла, села в маршрутку и поехала на работу. Обеденный перерыв закончился ровно в час.
Одиннадцать месяцев я прожила одна.
Одиннадцать месяцев платила ипотеку сама. Ужинала на кухне, где раньше стояли две тарелки. Перестала варить борщ – на одного нет смысла, а на двоих не для кого. Привыкла. К тишине привыкла. К пустому дивану привыкла. К тому, что никто не потирает затылок у окна – тоже привыкла.
А потом Света позвонила. Света – общая подруга, из тех, кто дружит с обоими и старается не лезть. Но тут не выдержала.
– Марин, – голос у неё был осторожный, – ты знаешь про Костю?
– Что про Костю?
– Сервис закрылся. Вадим пропал с деньгами. Ну, не то чтобы пропал – уехал к брату в Краснодар. Но долг на Косте. Три миллиона. И помещение арендованное, там тоже неустойка.
Я сидела на кухне и держала телефон двумя руками, потому что одной не получалось – пальцы не слушались.
Весь этот долг теперь на нём. Помещение на Промышленной, подъёмники, готовая клиентура – всё, о чём Костя говорил с горящими глазами, – исчезло. Осталась только яма.
– Он у матери живёт, – добавила Света. – Людмила Павловна, говорят, ходит по знакомым и жалуется. Мол, сын бы справился, если бы жена не бросила.
Жена не бросила. Жена не продала квартиру.
Я положила трубку и подошла к комоду. Выдвинула ящик. Записка лежала там, где я её оставила.
«Ты пожалеешь.»
Нет, Костя. Не пожалела.
Он пришёл в субботу. Без звонка.
Я стояла у плиты – жарила картошку. Одну порцию, как привыкла. Звонок в дверь. Два коротких, один длинный. Его звонок. Годами один и тот же.
Я подошла к двери, но не открыла. Посмотрела в глазок.
Костя. Похудел. Куртка та же, только мятая. В руках – ничего. Нет, не ничего. Бумажка.
– Марин, – голос глухой, – открой.
Я не ответила.
– Марин, я знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста.
Пожалуйста. Он ни разу не сказал мне «пожалуйста» за всё это время.
– Зачем пришёл? – спросила я через дверь.
– Поговорить.
– Ты мог позвонить.
– Не мог. Мне надо тебе в глаза сказать.
Я прислонилась к двери плечом. Щекой чувствовала холод металла. На плите шипела картошка.
– Говори так.
– Марин, я виноват.
Тишина.
– Я был дурак. Я думал, что ты против меня. А ты была единственная, кто думал головой. Вадим сбежал. Деньги пропали. Всё пропало.
Он замолчал. Я слышала, как он втягивает воздух – резко, рвано. Как будто сдерживается.
– А ты – вот. Стоишь за дверью. Целая.
Я повернулась к двери лицом. Пальцы легли на ручку – и сжали так, что побелели костяшки.
– Я принёс кое-что, – сказал он. – Посмотри хотя бы.
За дверью – шорох. Он подсунул бумажку под дверь.
Нагнулась. Подняла.
Та же фраза. «Ты пожалеешь.» Костин почерк, крупный, с нажимом. Он написал её заново – те же два слова, как год назад. Но поверх – красным маркером, криво, торопливо – зачёркнуто. И ниже, тем же маркером:
«Я пожалел.»
Руки не дрожали. Держала бумажку и смотрела на неё. На «ты» – зачёркнутое. На «я» – красное.
Год назад он написал это с обидой. С уверенностью, что я неправа. Что я его предала. Что однушка на Ломоносова важнее мужа. Год назад – он уходил и был уверен.
А сейчас стоит за дверью и ждёт.
– Кость, – сказала я.
– Да.
– Ты ушёл не потому, что я тебя не поддержала.
Молчание.
– Ты ушёл, потому что я не дала денег. Ты ушёл из-за квартиры. Не из-за меня. Из-за четырёх с половиной миллионов. Если бы я продала – ты бы остался. А значит, ты остался бы не со мной. А с деньгами.
– Это не так.
– Это именно так. Ты подал на развод через две недели, Кость. Через две недели. Двенадцать лет брака – и тебе хватило двух недель, чтобы всё выбросить. Потому что я сказала «нет».
Я слышала, как он дышит за дверью. Тяжело, с присвистом, как будто бежал.
– Я был дурак, – повторил он.
– Был. А я одиннадцать месяцев платила ипотеку одна. Двадцать три тысячи каждый месяц. Считала каждую тысячу. Ела макароны три раза в неделю, чтобы не залезть в кредит. Ты хоть раз спросил – справляюсь ли я?
Он молчал.
– Хоть одно сообщение? Одно?
– Нет.
– Нет. Потому что ты пожалеешь. Правильно? Это был план? Я пожалею, приползу, продам однушку, и ты великодушно вернёшься?
– Нет, Марин. Нет. Я просто был идиот. Мне стыдно. Мне так стыдно, что я всё это время не мог набрать твой номер.
Всё это время. Ни одного звонка.
– Твоя мать звонила мне, – сказала я. – Один раз. Сказала, что я пожадничала. Что из-за меня у тебя не хватило денег. Что жена бросила мужа.
– Я ей скажу.
– Не надо. Мне всё равно, что она говорит. Мне всегда было всё равно.
Пауза. Длинная. Картошка на плите уже не шипела – сгорела.
– Марин, – его голос стал тише. – Можно войти?
Я стояла, прижимая лоб к двери. В одной руке – записка с перечёркнутым «ты пожалеешь». В другой – ручка двери.
Почти год тишины.
Годы брака, где я закрывала каждый его провал.
Сто пятьдесят пять тысяч, которые я заплатила за его предыдущие «реальные дела».
Одна ипотека. Одна кухня. Одна порция картошки.
– Нет, – сказала я.
– Марин.
– Нет, Кость. Не сейчас. Может быть, не сейчас. Может быть, потом. Но не так – не с запиской, не с порога, не потому, что тебе больше некуда идти.
– Мне есть куда. У матери. Но я хочу домой.
– Это уже не твой дом, Кость. Ты сам ушёл. Сам выбрал. А теперь – сам жди.
Я отошла от двери. Села на табуретку в коридоре. Услышала, как он стоит за дверью ещё минуту. Или две. Потом – шаги. Лифт.
Тихо стало.
Я опустила глаза на записку. «Ты пожалеешь» – зачёркнутое. «Я пожалел» – красным. Сложила и убрала обратно в ящик комода. К первой.
***
Прошло две недели.
Костя звонит каждый день. Я не беру трубку. Не потому что не хочу – потому что не знаю, что сказать. Каждый раз, когда я вижу его имя на экране, я вспоминаю ту записку. Первую, без красного маркера. «Ты пожалеешь.» И думаю: а если бы бизнес не прогорел? Он бы вернулся?
Мама говорит – впусти. «Мужик повинился, мужик пришёл. Чего тебе ещё надо?»
Света говорит – не впускай. «Он не к тебе вернулся, а от проблем сбежал».
Людмила Павловна – молчит. Впервые за все годы. То ли стыдно за «пожадничала», то ли злится, что сын вернулся не к ней, а ко мне.
А я сижу вечером на кухне, одна, с одной тарелкой, и смотрю на телефон, который опять звонит. И рядом, в ящике комода, лежат две записки. Одна – его злость. Вторая – его раскаяние.
Однушка на Ломоносова стоит. Целая. Моя.
А я не знаю – правильно ли я сделала, что не открыла дверь. Или сломала последнее, что можно было склеить.
Как бы вы поступили? Открыли бы?
Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: