Я никогда не думала, что соглашусь на такое.
Стоять в чужом доме, держать за руку мужчину, которого едва знаю, и улыбаться старику в инвалидном кресле, притворяясь его будущей невесткой. Но жизнь — странная штука. Иногда она ставит тебя в ситуации, к которым ты не готовился. И тогда остаётся только кивать и делать вид, что так и было задумано.
Всё началось в октябре, три года назад.
***
Максим работал в нашей компании уже четыре года — в отделе логистики, через коридор от закупок. Мы пересекались на совещаниях, иногда вместе обедали в столовой, если не было свободных столиков. Он был из тех, кого замечаешь не сразу. Высокий, широкоплечий, но сутулился, будто извинялся за свой рост. Говорил негромко. Смеялся редко, но когда смеялся — искренне, запрокидывая голову.
Мы не были друзьями. Скорее — приятелями по работе. Из тех, с кем здороваешься в коридоре и обсуждаешь погоду в лифте.
Но в тот октябрьский вечер он подошёл ко мне после работы. Я собирала сумку, торопилась домой. Пятница, конец дня, голова гудела от цифр и накладных.
– Катя, подожди.
Я подняла глаза. Максим стоял в дверях моего кабинета. Вид у него был странный — напряжённый, как перед прыжком в воду.
– Да?
– Можно тебя попросить... – он замялся. – Это очень странная просьба. Ты можешь отказаться, и я пойму. Но мне больше некого попросить.
Я отложила сумку.
– Что случилось?
Максим вошёл в кабинет, прикрыл дверь. Сел на стул напротив меня, потёр лицо ладонями.
– У меня дед болеет. Тихон Васильевич. Ему семьдесят восемь. Месяц назад поставили диагноз — врачи говорят, полгода, может меньше.
Я молчала. Что тут скажешь?
– Он всю жизнь хотел увидеть меня женатым. Внуков дождаться. Бабушка умерла десять лет назад, родители в Краснодаре, они навещают раз в год. А я... – он развёл руками. – Ну, ты видишь. Мне тридцать, а у меня даже девушки нет.
– Максим, я не понимаю, чем я могу помочь.
Он посмотрел мне в глаза. Тяжёлый, прямой взгляд.
– Притворись моей невестой. Один раз. Съездим к нему, познакомитесь. Он порадуется и... и уйдёт спокойно.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то — возмущённое, удивлённое, насмешливое. Но слова застряли в горле.
– Я понимаю, как это звучит, – быстро добавил Максим. – Глупо. Подло. Мошенничество. Но он — единственный родной человек, который у меня остался. Настоящий. Который всегда был рядом. И он уходит, Катя. Уходит с мыслью, что его внук — одинокий неудачник, который не смог устроить жизнь.
– А если он узнает?
– Не узнает. Он живёт в посёлке, в сорока километрах от города. Соседи его — такие же пенсионеры. Они не пользуются интернетом, не проверяют ничего. Приедем, побудем пару часов, уедем. Через несколько месяцев он... – Максим не договорил. Отвернулся к окну.
Я смотрела на его сгорбленную спину и думала о своей жизни.
Мне было двадцать восемь. Я жила в съёмной однушке, без фотографий на стенах. Родителей у меня не было — выросла в детском доме под Тулой, вышла в восемнадцать с аттестатом и сумкой одежды. Никаких родственников. Никаких корней. Работа, квартира, иногда подруга Света, с которой вместе учились в институте. Вот и весь мой мир.
Притвориться чьей-то невестой? Какая мне разница? Что я теряю?
– Хорошо, – сказала я. – Я поеду.
Максим резко обернулся.
– Правда?
– Правда. Только объясни мне всё заранее. Как деда зовут, что он любит, что ненавидит, как вы познакомились — ну, в смысле, как мы с тобой познакомились. В легенде.
– Спасибо, – он выдохнул. Кажется, впервые за весь разговор. – Катя, ты даже не представляешь, как это важно для меня.
Я представляла. Но совсем по-другому.
***
В ту ночь я не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала — что я делаю? Зачем согласилась? Ради мужчины, которого почти не знаю, изображать любовь перед умирающим стариком. Это же обман. Подлость. Нельзя так.
Но другой голос — тихий, настойчивый — шептал другое. Когда в последний раз ты была кому-то нужна? Когда кто-то обрадовался твоему приходу? Когда ты видела тёплый свет в чужих глазах, направленный на тебя?
Я перевернулась на бок. За окном шумел ночной город. Где-то внизу проехала машина, скрипнули тормоза.
Детский дом научил меня многому. Выживать. Молчать. Не привязываться. Не ждать хорошего. И я следовала этим правилам двадцать восемь лет. Но иногда, в такие ночи, правила давали трещину.
Мне хотелось семью. Хоть какую-нибудь. Хоть на один вечер.
Утром я написала Максиму: «Всё в силе. Расскажи про деда».
***
Следующая неделя прошла в подготовке.
Максим написал мне целый документ — три страницы о Тихоне Васильевиче. Инженер-конструктор на пенсии. Работал на заводе сорок лет, потом вышел на пенсию и занялся садом. Жена — Валентина Петровна — умерла десять лет назад от инсульта. Они прожили вместе пятьдесят три года. Дед до сих пор хранит её вещи в комоде.
Любит яблоки — у него свой сад, восемь деревьев. Каждый сентябрь собирает урожай и делает сок, повидло, шарлотку по бабушкиному рецепту. Терпеть не может, когда спорят за едой. Читает газеты — бумажные, выписывает до сих пор. Смотрит новости по телевизору, ворчит на правительство. Верит в честность и труд.
– А про нас с тобой? – спросила я во время обеда в четверг. – Как мы познакомились?
Максим задумался.
– Правду. Ну, почти. Работаем вместе. Начали общаться, пошли на свидание. Недавно решили пожениться. Всё просто.
– А когда свадьба?
– Скажем — весной. Он не доживёт до... – Максим осёкся. – В смысле, подробности неважны. Главное, что мы помолвлены.
Я кивнула. В горле стоял ком.
В пятницу мы поехали.
***
Посёлок назывался Ольховка. Сорок километров от города по разбитой дороге, потом ещё три по грунтовке между полями. Октябрь был холодным — деревья уже облетели, небо затянуло серой дымкой. Максим вёл машину молча, сжимая руль так, что костяшки побелели.
– Нервничаешь? – спросила я.
– Очень.
– Я тоже.
Он покосился на меня.
– Правда?
– А ты думал, я железная? Первый раз притворяюсь чужой невестой. До этого только на утренниках играла снежинку, и то в детстве.
Максим фыркнул. Почти засмеялся.
– Спасибо, Катя.
– За что?
– За то, что ты здесь.
Дом появился за поворотом — старый, но ухоженный. Деревянный, с резными наличниками, покрытыми облупившейся синей краской. Широкое крыльцо с тремя ступенями. Вдоль забора — яблони, голые и корявые в осеннем воздухе.
Мы вышли из машины. Пахло дымом и мокрой землёй.
Дверь открылась, и на крыльце появилась женщина — седая, в пуховом платке, с красным лицом.
– Максимка! Наконец-то! А это твоя-то?
– Это Нина Павловна, соседка, – шепнул мне Максим. – Присматривает за дедом.
– Здравствуйте, – сказала я.
– Ой, какая хорошенькая! – соседка всплеснула руками. – А Тихон-то ждёт, ждёт! Всё утро суетился, в рубашку парадную нарядился. Говорит — невестку надо встретить как положено.
Я почувствовала, как сжимается сердце. Невестка. Так просто.
Мы вошли в дом.
Внутри пахло старым деревом и яблочным пирогом. В прихожей висели выцветшие фотографии — молодая пара, ребёнок на руках, та же пара постарше, школьник в форме, взрослый мужчина на выпускном, свадьба. Я узнала Максима — моложе, худее, с растерянной улыбкой.
– Дед в комнате, – сказал он. – Пойдём.
Комната оказалась большой, светлой, несмотря на серый день за окном. Занавески — белые в мелкий цветочек. На стене — ходики с кукушкой. В углу — старый сервант с хрусталём.
А посередине, в инвалидном кресле, сидел Тихон Васильевич.
Он был старше, чем я себе представляла. Высохший, как дерево после засухи. Большие ладони лежали на коленях — жилистые, в старческих пятнах. Но глаза — светло-серые, с прищуром — смотрели остро и внимательно.
– Подойди, – сказал он. Голос был тихий, но твёрдый. – Дай на тебя посмотреть.
Я сделала несколько шагов вперёд. Максим остался у двери.
Дед смотрел на меня долго. Изучал. Я чувствовала себя как на экзамене, хотя не знала, какие ответы правильные.
– Как тебя зовут?
– Екатерина. Катя.
– Катя, – повторил он, будто пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Мою тётку так звали. Добрая женщина была.
Он протянул руку, и я, не задумываясь, взяла её. Ладонь была тёплой, сухой, с мозолями на пальцах.
– Садись рядом. Нина, сделай чаю. А ты, Максим, принеси из машины, что привёз — не стой столбом.
Когда мы остались вдвоём, дед наклонился ко мне. Прищур стал жёстче.
– Он хороший парень, – сказал Тихон Васильевич. – Честный. Работящий. Только молчаливый очень. В себе держит всё. Но это пройдёт. Если рядом правильный человек.
Я кивнула, не зная, что ответить.
– Ты его любишь?
Вопрос ударил меня под дых. Я не была готова.
– Я... мы недавно вместе. Узнаём друг друга.
Дед откинулся в кресле. Что-то промелькнуло в его глазах — то ли разочарование, то ли понимание.
– Честный ответ, – сказал он наконец. – Это хорошо. Врать не умеешь.
«Если бы ты знал», – подумала я.
Потом был чай. И пирог — тот самый, яблочный, по бабушкиному рецепту. Нина Павловна суетилась вокруг, подкладывала мне добавку, расспрашивала про работу, про родителей.
– Родителей у меня нет, – сказала я. – Выросла в детском доме.
Наступила тишина. Нина Павловна ахнула. Максим замер с чашкой в руках.
А дед — дед просто кивнул.
– Значит, сама себя сделала. Это не каждому дано.
Он не жалел. Не сочувствовал. Не смотрел, как на убогую. Просто принял — как факт, как часть моей истории.
Я вдруг поняла, что плачу.
– Эй, – Тихон Васильевич похлопал меня по руке. – Не реви. В этом доме слёз хватало, хватит уже. Пей чай, стынет.
Я пила чай и смотрела на этого старика в инвалидном кресле. На его усталые глаза, на морщины, на руки в пятнах. Он умирал. Врачи дали ему полгода.
Но в этот момент он был живее, чем все люди, которых я встречала за последние годы.
***
Обратно мы ехали в темноте. Ноябрьские сумерки опустились рано, фары выхватывали из тьмы голые деревья и столбы вдоль дороги.
– Спасибо, – сказал Максим. В третий или четвёртый раз за день. – Он был счастлив. Я давно его таким не видел.
– Он хороший, – ответила я. – Твой дед.
– Лучший человек, которого я знаю.
Я молчала, глядя на дорогу. В голове крутились мысли — обрывочные, бессвязные. Запах яблочного пирога. Тёплая рука. Светлые глаза с прищуром.
«Сама себя сделала. Это не каждому дано».
Никто никогда не говорил мне такого. Никогда.
– Максим.
– Да?
– Он позвал меня на следующие выходные. Сказал — приезжай одна, если Максим занят. Научу шарлотку печь.
Максим резко затормозил. Машина встала на обочине.
– Что?
– Он пригласил меня. Без тебя. На выходные.
Максим повернулся ко мне. В свете приборной панели его лицо казалось бледным.
– Катя, ты не обязана. Ты уже сделала достаточно. Это была разовая просьба.
– Знаю, – сказала я. – Но он ждёт. И я хочу научиться печь шарлотку.
Он смотрел на меня долго. Потом покачал головой.
– Ты странная.
– Возможно.
Он снова завёл машину. Мы ехали молча до самого города.
На прощание, у подъезда моего дома, он сказал:
– Если тебе это нужно — езжай. Дед будет рад. Только... осторожнее.
– С чем?
– С привязанностью. Он умирает, Катя. И когда он уйдёт, тебе будет больно.
Я вышла из машины и долго смотрела, как красные огни его автомобиля исчезают в темноте.
Он был прав. Но я уже знала, что не послушаюсь.
***
В следующие выходные я поехала к Тихону Васильевичу одна.
Максим предложил подвезти, но я отказалась — села на утреннюю электричку до станции, оттуда на автобусе до посёлка, дальше пешком. Полтора часа дороги. Достаточно, чтобы сто раз спросить себя — зачем?
Дед ждал на крыльце. В пуховике поверх старой рубашки, в вязаной шапке. Кресло стояло рядом, но он опирался на палку, стоял сам.
– Пришла, – сказал он. – Молодец. Замёрзла?
– Немного.
– Тогда внутрь. Печь затоплена, на кухне тепло.
В доме пахло дровами и яблоками. Тихон Васильевич, опираясь на палку, провёл меня на кухню — маленькую, с низким потолком, с белёной печкой в углу.
– Вот, – он указал на стол. – Яблоки — из погреба. Мука, яйца, сахар. Рецепт — вот он, – он постучал пальцем по виску. – Валентина никогда не записывала. Говорила — руки сами помнят.
Мы начали готовить.
Дед сидел на табуретке у печи и командовал. Яблоки — кусочками, не мельче спичечного коробка. Тесто — не долго мешать, иначе резиновое будет. Корицы — щепотку. И немного лимонной цедры — это Валентинин секрет.
Я слушала и делала. Руки в муке, волосы выбились из хвоста, на щеке — белое пятно. Но я не замечала.
Я была счастлива.
Когда шарлотка отправилась в духовку, мы сели пить чай.
– Расскажи о себе, – попросил дед. – Что умеешь. Чего хочешь.
Я рассказывала. О детдоме — немного, без подробностей. О учёбе — как получила грант, окончила институт. О работе — бумажки, цифры, скучно, но стабильно. О квартире — съёмная, холодная, без фотографий на стенах.
Дед слушал молча. Не перебивал. Не жалел. Просто слушал.
Потом сказал:
– У тебя нет корней. Это плохо. Человеку нужны корни, как дереву. Без корней — качает ветром.
Я промолчала. Он был прав.
– Но знаешь что? – дед наклонился вперёд. – Корни можно отрастить. Посадить себя в землю и держаться. Это трудно, но возможно.
– Как?
– Найти место, где тебя ждут. И возвращаться туда.
Шарлотка получилась неидеальной — чуть подгорела с одного края. Но дед съел два куска и сказал, что у Валентины первый пирог был хуже.
Я уехала вечером. На прощание дед взял меня за руку.
– Приезжай ещё. Когда захочешь.
– А если Максим занят?
– При чём тут Максим? Я тебя зову, не его.
Всю дорогу домой я улыбалась. Попутчики в электричке косились с удивлением.
***
Ноябрь закончился. Пришёл декабрь — снежный, тёмный, с короткими днями и ранними сумерками.
Я ездила к деду каждые выходные. Сначала одна, потом иногда с Максимом. Мы вместе чистили снег во дворе, топили печь, готовили обед. Дед сидел в кресле и смотрел на нас с непонятным выражением.
– Хорошо смотритесь, – сказал он однажды. – Рядом.
Я покраснела. Максим отвернулся к окну.
К Новому году дед стал чувствовать себя хуже. Кашель, слабость, иногда — провалы в памяти. Он путал имена, забывал, что говорил минуту назад. Врач приезжал дважды в неделю, качал головой, писал рецепты.
– Ещё месяц-два, – сказал он Максиму. Я слышала через дверь. – Вы же понимаете.
Максим понимал. Я тоже.
Но мы решили, что Новый год проведём вместе. Втроём. В доме деда.
Тридцать первого декабря мы приехали к полудню. Привезли продукты, шампанское, подарки. Нина Павловна помогла украсить ёлку — настоящую, маленькую, срубленную Максимом в ближнем лесу.
Дед сидел у печи и смотрел, как мы суетимся.
– Хорошо, – сказал он. – Как раньше.
Я знала, что он думает о бабушке. О сыне, который далеко. О жизни, которая заканчивается.
Но в тот вечер мы не говорили о грустном.
Мы пили чай с шарлоткой — моей, уже четвёртой по счёту, и наконец удачной. Смотрели старый фильм по телевизору. Слушали, как дед рассказывает о своей молодости — о заводе, о свадьбе, о том, как носил Валентину на руках через порог этого самого дома.
В одиннадцать вечера он устал и попросил помочь лечь в кровать.
– Посидите, – сказал он нам с Максимом. – Встретьте год. А я посплю. В мои годы праздники — не главное.
Мы остались вдвоём. В тишине, под тиканье ходиков. Печь потрескивала, за окном валил снег.
– Катя, – Максим повернулся ко мне. – Спасибо.
– За что?
– За всё это. За то, что ты делаешь для него. И для меня.
Он взял мою руку. Я не отдёрнула.
– Когда я просил тебя — я не думал, что так получится. Думал — приедем раз, и всё. А ты... ты стала ему родной. За два месяца.
– Он мне тоже, – сказала я тихо. – Родной.
Куранты били по телевизору. Двенадцать ударов. Новый год.
Мы не поцеловались. Не обнялись. Просто сидели рядом, рука в руке, и молчали.
Но это было хорошее молчание.
***
Январь принёс неожиданное.
Дед пошёл на поправку.
Врач приехал в середине месяца — плановый осмотр, ничего не предвещало. Потом вышел во двор, где мы с Максимом чистили снег, и сказал:
– Не понимаю. Показатели стабилизировались. Опухоль не растёт. Он... он как будто восстанавливается.
Максим выронил лопату.
– Это возможно?
– В медицине всё возможно. Но редко. Очень редко. – Врач снял очки, протёр стёкла. – У него появилась воля к жизни. Я такое видел пару раз за тридцать лет практики. Когда у человека есть ради чего держаться — организм творит чудеса.
Он уехал. Мы остались стоять во дворе, среди сугробов.
– Катя, – Максим повернулся ко мне. Глаза у него блестели. – Ты понимаешь, что это значит?
Я понимала.
Дед выздоравливал. Не полностью, не до прежнего здоровья, но — выздоравливал. Полгода превратились в год, год — в полтора.
А наш обман должен был продолжаться.
***
Прошла весна, потом лето. Дед окреп — уже не сидел в кресле целыми днями, ходил по дому, возился в саду. Яблони цвели, потом завязали плоды. В августе мы втроём собирали урожай — Максим лазил по лестнице, я подавала корзины, дед сидел на крыльце и командовал.
– Правее! Вон тот, красный, видишь? Не мни, укладывай аккуратно!
Я смеялась. Максим ворчал. Солнце светило, и пахло яблоками, и было так хорошо, что хотелось остановить время.
К тому моменту я приезжала к деду почти каждые выходные. Иногда одна, иногда с Максимом. Мы притёрлись — привыкли друг к другу, к общим обедам, к вечерам у печки.
Я привыкла быть «невестой».
Проблема была в том, что я уже не притворялась.
Где-то между первой шарлоткой и сотым приездом я поняла: это — моя семья. Настоящая. Единственная, которая у меня когда-либо была. Дед, который ждёт меня по выходным. Максим, который стал другом, а потом — чем-то большим.
Я врала себе, что езжу ради деда. Но правда была в том, что мне некуда было возвращаться. Моя пустая квартира без фотографий? Моя работа с накладными и цифрами? Моя жизнь, в которой никто не ждал?
Здесь меня ждали.
И я не могла уйти.
***
Тот телефонный разговор случился в конце августа.
Света — единственная подруга ещё с института — позвонила вечером. Я сидела на крыльце дома, дед дремал в комнате после обеда, Максим уехал в город за продуктами.
– Ну что, как твой фиктивный жених? – спросила Света. Она знала всю историю — я рассказала ей ещё в октябре, когда всё только началось.
– Нормально, – ответила я. – Дед выздоровел, представляешь?
– Выздоровел? Ты же говорила — полгода максимум.
– Врачи ошиблись. Или случилось чудо. Не знаю.
– И что теперь? Продолжаете притворяться?
Я помолчала. Сложный вопрос.
– Уже не знаю, притворяемся или нет, – сказала я наконец. – Всё как-то... запуталось.
– В смысле? Кать, ты что — влюбилась?
Я не ответила. Но Света всё поняла.
– О боже. Ты влюбилась в фиктивного жениха. Это же как в кино!
– Света, это сложно.
– Ничего сложного! Скажи ему правду! Что ты больше не притворяешься, что всё по-настоящему!
– А вдруг он — притворяется?
– А вдруг нет?
Мы говорили ещё минут десять. Я ходила по двору, жестикулировала, не замечая ничего вокруг.
И не заметила, как открылась дверь дома.
Не заметила, как дед вышел на крыльцо.
Не заметила, как он стоял там — минуту, две, три — слушая каждое моё слово.
Когда я обернулась, дверь была уже закрыта. Я решила, что мне показалось.
Но годы спустя я поняла: ничего мне не показалось.
***
Осень прошла тихо. Зима — тоже. К следующей весне дед уже ходил без палки, сам готовил себе завтрак, командовал соседкой Ниной Павловной и планировал новый ремонт крыльца.
Врачи только разводили руками. Ремиссия? Чудо? Ошибка диагноза? Никто не знал наверняка.
Я продолжала приезжать. Каждые выходные. Иногда среди недели, если был выходной.
Мы с Максимом почти не говорили о нашей «договорённости». Она осталась где-то далеко, в прошлом октябре, и казалась нереальной. Мы просто — были рядом. Работали вместе. Ездили к деду вместе. Обедали, ужинали, молчали вместе.
Иногда я ловила на себе его взгляд — долгий, внимательный. Он быстро отводил глаза, и я делала вид, что не заметила.
Я знала, что чувствую. Но не знала, чувствует ли он.
И боялась спросить.
***
Лето второго года — 2025-го — было жарким. Мы приезжали к деду почти каждую неделю, помогали в саду, купались в речке за посёлком.
Максим загорел, стал меньше сутулиться. Улыбался чаще. Иногда даже шутил — неловко, с запинками, но искренне.
Я смотрела на него и думала: как он изменился. Или я теперь вижу то, чего раньше не замечала?
Дед тоже смотрел. На него, на меня. На нас вместе.
Однажды вечером, когда Максим ушёл в магазин за хлебом, дед позвал меня на крыльцо.
– Сядь, – сказал он. – Поговорим.
Я села. Сердце ёкнуло. Дед редко заводил серьёзные разговоры.
– Катя, – он помолчал. – Ты счастлива?
– Да, – ответила я. И поняла, что не вру. – Счастлива.
– Вижу. – Дед кивнул. – И он счастлив. Смотрю на него — и не узнаю. Другой человек стал.
– Это благодаря вам, Тихон Васильевич.
– Нет. – Он покачал головой. – Это благодаря тебе.
Мы помолчали. Где-то вдали залаяла собака.
– Ты хорошая девочка, Катя, – сказал дед тихо. – Добрая. Настоящая. Таких мало.
Я не знала, что ответить. В горле стоял ком.
– Береги его, – добавил Тихон Васильевич. – Он этого заслуживает.
Вернулся Максим с хлебом, и разговор закончился. Но я ещё долго думала о словах деда. О том, что он имел в виду. О том, что знал — или догадывался — с самого начала.
***
Осенью Максим повёз меня на дачу к своим родителям. Они приехали из Краснодара на неделю — проведать сына и познакомиться с «невестой».
Я нервничала страшно. Это было совсем другое — не тихий дедов дом, а взрослые люди, которые будут оценивать, сравнивать, решать.
Но всё прошло хорошо. Мать Максима — Ирина Тихоновна, похожая на деда серыми глазами — оказалась тёплой и неразговорчивой. Отец — Сергей Максимович — много шутил, расспрашивал про работу, наливал чай.
Когда мы уезжали, Ирина Тихоновна обняла меня.
– Спасибо, – прошептала она. – За папу. И за сына.
Я не знала, что она имеет в виду. Но кивнула.
***
Зима 2025-2026 была снежной и долгой.
В феврале Максим позвал меня поужинать — не к деду, а в ресторан. Странно, подумала я. Мы никогда не ходили в рестораны. Наши «свидания» были другими — электрички, сугробы, яблочные пироги.
Ресторан оказался маленьким, уютным, с приглушённым светом и скатертями в клетку. Максим заказал вино — он обычно не пил — и сидел напротив, постукивая пальцами по столу.
– Что-то случилось? – спросила я.
– Нет. То есть да. То есть... – он запнулся. – Катя, мне нужно тебе сказать кое-что.
Сердце ухнуло вниз. Вот оно. Сейчас он скажет, что хватит притворяться, что дед выздоровел, что договорённость окончена.
– Говори.
– Я влюбился в тебя, – сказал Максим.
Я застыла.
– Не знаю, когда точно. Может, когда ты пекла первую шарлотку и измазала нос мукой. Может, когда сидела с дедом и слушала его истории. Может, когда плакала за чаем, услышав, что тебя приняли.
Он говорил быстро, сбивчиво, не глядя мне в глаза.
– Я понимаю, что это глупо. Что мы начинали как — ну, ты знаешь. Что ты не обязана. Что можешь встать и уйти прямо сейчас, и я пойму. Но я не мог больше молчать. Два года молчу, и больше не могу.
Он замолчал. Наконец поднял глаза.
– Скажи что-нибудь.
Я сидела и смотрела на него. На этого человека, который три года назад попросил меня об услуге. На его широкие плечи, на тихий голос, на глаза — серые, как у деда.
– Ты дурак, – сказала я.
Он вздрогнул.
– Два года молчишь? Два года?!
– Катя...
– Я влюбилась в тебя полтора года назад! После того Нового года, когда мы сидели рядом, и ты держал меня за руку, и я думала — вот сейчас он поцелует, вот сейчас! А ты — молчал! Полтора года молчал!
Максим открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Ты... тоже?
– Конечно, тоже! Ты думал, я каждые выходные езжу за сорок километров ради яблочного пирога?!
Он засмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Как тогда, в офисе, когда я только начала его замечать.
– Мы идиоты, – сказал он.
– Полные.
Он протянул руку через стол. Я взяла её.
– Катя, – сказал он уже серьёзно. – Выйдешь за меня?
И я сказала:
– Да.
***
Свадьбу назначили на май.
Дед, когда узнал, расплакался. Впервые за три года, что я его знала.
– Дождался, – сказал он. – Дождался, старый пень.
Мы решили сыграть свадьбу в его доме. В саду, под яблонями. Там, где сорок лет назад он женился на Валентине. Там, где началась их семья — и где началась наша.
Гостей позвали немного: родители Максима, Нина Павловна с мужем, несколько друзей с работы, Света с мужем. Двадцать человек — больше не помещалось, да и не нужно было.
Я сама шила платье — простое, белое, с кружевом на рукавах. Света помогала, путала нитки, смеялась.
– Не могу поверить, – говорила она. – Фиктивная невеста — и настоящая свадьба. Как в сказке.
Как в сказке. Да.
Только в сказках принцессы не плачут ночами, думая о том, что не заслуживают счастья. Что всё это — ошибка, случайность, чужая жизнь. Что однажды проснёшься — и ничего не будет.
Но я просыпалась — и всё было.
***
За неделю до свадьбы дед позвал меня в сад.
Яблони цвели. Белые лепестки падали на землю, как снег. Пахло мёдом и свежестью.
– Катя, – сказал Тихон Васильевич. – Сядь. Есть разговор.
Мы сели на скамейку — ту самую, которую он сколотил вместе с Валентиной пятьдесят лет назад. Дерево потемнело от времени, но держалось крепко.
– Помнишь, – дед смотрел на яблони, – как ты приехала сюда первый раз? Октябрь, три года назад. Листья опали, серо было, холодно.
– Помню.
– Максим тогда сказал — познакомиться хочу, невесту привёз. А я посмотрел на тебя и подумал: врёт.
Я замерла.
– Что?
Дед повернулся ко мне. Светлые глаза смотрели спокойно, без упрёка.
– Я прожил семьдесят восемь лет, девочка. Видел много пар. Влюблённые — они светятся. Они не могут не касаться друг друга, не смотреть. А вы с Максимом — как чужие. Рядом стоите, а между вами — метр пустоты.
У меня перехватило дыхание.
– Вы знали?
– Подозревал. Потом услышал — случайно. Ты во дворе по телефону разговаривала. Тем летом.
Господи. Тот разговор со Светой.
– Тихон Васильевич, я...
– Помолчи, – он поднял руку. – Дослушай.
Я замолчала.
– Я слышал, как ты говорила подруге. Что всё запуталось. Что влюбилась. Что не знаешь, притворяетесь ещё или нет.
Он помолчал. Яблоневые лепестки кружились вокруг нас.
– И я понял: это уже не притворство. Не для тебя. И не для него. Вы смотрели друг на друга — и светились. Как настоящие.
– Почему вы не сказали?
– А зачем? – дед пожал плечами. – Спугнуть? Разрушить? Вы шли к своему — медленно, криво, но шли. Зачем мешать?
Я молчала. Слёзы текли по щекам — я не вытирала.
– Катя, – дед взял мою руку. – Ты пришла в этот дом как актриса. Но осталась — как семья. Ты была рядом, когда я умирал. Ты научилась печь шарлотку. Ты полюбила моего внука — не за деньги, не за статус, а просто так. За то, какой он есть.
– Я не заслуживаю...
– Заслуживаешь, – перебил дед. – Каждый, кто любит по-настоящему, заслуживает быть любимым. Это единственный закон, который я знаю.
Он полез в карман. Достал маленькую коробочку — бархатную, потёртую.
– Это кольцо Валентины, – сказал он. – Она носила его пятьдесят три года. Перед смертью сказала мне: отдай той, которая станет настоящей. Не первой, не красивой, не богатой — настоящей.
Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо — простое, золотое, с маленьким сапфиром.
– Я хочу, чтобы ты его носила, Катя. Ты — настоящая.
Я взяла кольцо. Руки дрожали.
– Спасибо, – прошептала я. – За всё.
– Не за что благодарить. Ты сама всё сделала. Я просто — дождался.
Мы сидели молча, пока не зашло солнце. Яблони роняли лепестки. Где-то в доме Максим звенел посудой, готовя ужин.
Моя семья.
***
Свадьба была тёплой.
Не пышной, не громкой — просто тёплой. Солнце светило, яблони отцветали, гости сидели за длинным столом, который мы с Максимом сколотили вместе.
Я шла по дорожке между деревьями — той, которую дед протоптал сорок лет назад. В белом платье, с букетом ландышей. И думала о том, как странно всё устроено.
Три года назад я была никем. Сиротой из детдома, менеджером по закупкам, жильцом съёмной квартиры. У меня не было корней — ничего, что держало бы меня на месте.
А теперь я шла к человеку, которого люблю. По саду человека, который стал мне дедом. К столу, за которым сидели люди, ставшие семьёй.
Максим ждал у крыльца — в костюме, непривычно причёсанный, с букетом цветов в руках. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
– Красивая, – сказал он тихо.
– Ты тоже.
Дед сидел в первом ряду, в парадном костюме — том самом, в котором женился на Валентине. Нина Павловна сказала, что он надевал его только дважды — на свою свадьбу и на похороны жены. Теперь — третий раз.
Церемония была короткой. Мы обменялись кольцами — я надела то самое, бабушкино, Максим — простой золотой ободок. Сказали «да». Поцеловались.
Гости захлопали. Кто-то заплакал — кажется, Ирина Тихоновна.
А потом был обед. Салаты, горячее, пироги. И — шарлотка. Моя шарлотка, по бабушкиному рецепту, из яблок этого сада.
Когда настало время тостов, дед поднялся. Медленно, опираясь на палку, но — сам.
– Я хочу сказать, – начал он. Голос дрожал, но был слышен всем. – Три года назад я думал, что умираю. Врачи говорили — полгода. Я готовился уходить.
Он помолчал. Оглядел гостей, посмотрел на нас с Максимом.
– Но потом в мой дом пришла она. Эта девочка с рыжими волосами, которая не умела печь пироги и не знала, как разговаривать со стариками. Она пришла — и осталась. И я понял: рано мне ещё. Есть ради чего жить.
Он повернулся ко мне.
– Катя, ты думала, что обманываешь меня. Что притворяешься невестой, чтобы порадовать старика. Но ты не притворялась. Ты просто ещё не знала, что уже — настоящая.
Я плакала. Не стесняясь, не сдерживаясь.
– Ты моя внучка, – сказал дед. – Не по крови — по сердцу. Так бывает. И это — самое настоящее, что есть.
Он поднял бокал.
– За семью. За ту, которую выбираем. И за ту, которая выбирает нас.
Все выпили. Я встала, подошла к деду, обняла его.
– Спасибо, – прошептала я. – За то, что выбрали меня.
– Это ты выбрала, девочка, – ответил он. – Я просто согласился.
***
Вечером гости разъехались. Мы с Максимом остались у деда — помочь убрать, прибрать, уложить старика спать.
Когда всё закончилось, мы вышли на крыльцо. Май, тёплый вечер, звёзды. Яблони — тёмные силуэты на фоне неба.
Максим обнял меня. Я прижалась к нему — к своему мужу.
– Знаешь, – сказал он, – я до сих пор не могу поверить.
– Во что?
– Что это всё — правда. Что ты — моя жена. Что мы здесь, вместе.
Я улыбнулась.
– Три года назад ты попросил меня притвориться невестой.
– Худшее решение в моей жизни.
– Почему?
– Потому что ты согласилась. И я влюбился. И два года мучился, думая, что ты — просто помогаешь, просто жалеешь деда, просто...
Я поцеловала его. Он замолчал.
– Я тоже мучилась, – сказала я. – Думала — это всё игра. Что закончится дед — и закончимся мы.
– А мы не закончились.
– Нет. Мы только начались.
Мы стояли на крыльце — том самом, которое дед перестилал каждые пять лет. Под нами — три ступеньки, за нами — дом, полный воспоминаний. Над нами — небо, полное звёзд.
Я была счастлива.
Не так, как мечтала когда-то — с пышной свадьбой и платьем до пола. Не так, как в фильмах — с драмой и музыкой.
Просто — счастлива. Тихо. По-настоящему.
***
Прошёл год.
Дед по-прежнему жив — ворчит на погоду, командует соседями, учит Максима чинить крышу. Врачи давно перестали удивляться. Говорят: раз работает — не трогайте.
Мы с Максимом купили квартиру в городе — поближе к работе. Но каждые выходные едем в Ольховку. Помогаем в саду, топим печь, печём шарлотку.
Иногда я смотрю на свою жизнь — и не верю.
У меня есть муж. Есть дед. Есть дом, куда я возвращаюсь. Есть корни — те самые, о которых говорил Тихон Васильевич.
Я посадила себя в землю. И держусь.
***
На днях я узнала, что беременна.
Сказала Максиму — он онемел на полминуты, потом подхватил меня на руки и закружил по комнате. Кричал что-то бессвязное, смеялся.
Потом мы поехали к деду. Не позвонили — хотели сказать лично.
Он сидел на крыльце, как всегда. В старой куртке, с газетой на коленях. Увидел нас — нахмурился.
– Чего приехали? Середина недели же.
– Новость, – сказал Максим. – Хорошая.
Дед прищурился. Посмотрел на меня, на него. На то, как Максим держит мою руку.
– Дождался, – сказал он тихо. – Правнук будет.
Я кивнула. Слёзы навернулись на глаза.
– Или правнучка.
– Неважно. Главное — будет.
Он встал, опираясь на палку. Обнял сначала меня, потом Максима.
– Молодцы, – сказал он. – Молодцы.
Мы сидели на крыльце втроём — дед, Максим и я. Солнце садилось за яблонями. Пахло землёй и свежей листвой.
Три года назад я согласилась притвориться чужой невестой.
Сейчас я сижу на крыльце своего дома, рядом с мужем и дедом, с ребёнком под сердцем.
Притворство закончилось. Началась жизнь.
***
Иногда я вспоминаю тот октябрьский вечер, когда Максим подошёл ко мне в офисе. Его странный вид. Его просьбу. Мой ответ — «да», сказанный почти случайно.
Что было бы, если бы я отказалась?
Наверное, дед умер бы, как предсказывали врачи. Максим остался бы один. Я — тоже. Два одиноких человека в большом городе, не знающих друг о друге ничего.
Но я сказала «да».
И всё изменилось.
Не сразу. Не волшебно. Медленно, шаг за шагом, от одного приезда к другому. От первой шарлотки — к сотой. От притворства — к правде.
Я не верю в судьбу. Не верю в предназначение. Но верю в выбор.
Мы выбираем, кем быть. Кого любить. Где остаться.
Я выбрала — и меня выбрали в ответ.
Это и есть семья.
***
В августе у нас родилась дочь.
Мы назвали её Валентиной — в честь бабушки.
Дед плакал, когда взял её на руки. Крошечная, в кружевном одеяльце, с закрытыми глазками.
– Валюша, – сказал он. – Вернулась.
Я стояла рядом — уставшая после родов, счастливая до слёз. Максим держал меня за плечи. За окном палаты — летний полдень, солнце, синее небо.
– Тихон Васильевич, – сказала я. – Спасибо.
– За что, девочка?
– За всё.
Он посмотрел на меня — светлыми, влажными глазами.
– Это тебе спасибо. За то, что пришла. И осталась.
Маленькая Валя открыла глаза — серые, как у деда. Как у Максима. Как у всей этой семьи, которая теперь — моя.
Фиктивная невеста стала настоящей женой.
А потом — матерью.
А потом — просто собой.
Человеком с корнями. С домом. С людьми, которые ждут.
И это — самое настоящее, что у меня есть.
***
Эпилог.
Сентябрь. Три с половиной года с того первого приезда.
Мы в саду — собираем яблоки. Валя лежит в коляске под деревом, агукает. Максим — на лестнице, передаёт корзины. Дед — на крыльце, командует.
– Правее! Вон тот, красный! Не мни!
Всё как тогда. И всё — по-другому.
Я оглядываюсь вокруг: яблони, которые дед сажал сорок лет назад. Дом, который он построил для семьи. Крыльцо, которое помнит три поколения.
И я — часть этого. Не гостья, не актриса, не фиктивная невеста.
Семья.
Я улыбаюсь, беру следующую корзину. Солнце светит сквозь листву, яблоки пахнут так, что кружится голова.
Максим смотрит на меня сверху — и улыбается.
– Что? – спрашиваю я.
– Ничего. Просто — люблю тебя.
– Тоже люблю.
Где-то за забором кричит петух. Нина Павловна выходит из своего двора, машет рукой.
– Пироги будут? Принесу муку!
– Будут, Нина Павловна! – кричит дед. – Куда ж без них!
Я смеюсь. Лезу на лестницу — помочь Максиму с верхними ветками. Он подаёт руку, подтягивает меня.
Мы стоим вместе, на одной ступеньке, среди яблок и листьев.
– Знаешь, – говорю я, – три года назад ты предложил мне худшую сделку в истории.
– Знаю.
– И я согласилась.
– Знаю.
– И это было лучшее решение в моей жизни.
Он целует меня — быстро, чтобы дед не ворчал.
– В моей тоже.
Внизу Валя пищит — проголодалась. Дед кряхтит, встаёт, идёт к коляске. Нина Павловна несёт муку через калитку.
Обычный сентябрьский день в Ольховке.
Обычная жизнь обычной семьи.
Моей семьи.
Той, которую я не выбирала — и которая выбрала меня.
***
Спасибо, что дочитали до конца!
Поддержите эту историю лайком, если порадовались за Катю, Максима, деда Тихона и маленькую Валю так же, как за своих. Подписывайтесь на канал в Дзене, чтобы не пропускать новые семейные истории