Часы на кухне показывали без пяти семь. Владимир Петрович открыл глаза за несколько минут до звонка будильника. За три года после смерти Людмилы он приучил себя к такой точности. Подъём в семь, завтрак в полвосьмого, прогулка до магазина в девять. Обед ровно в час. Каждый день - как предыдущий.
В квартире было тихо. Слишком тихо.
Раньше по утрам пахло кофе - Люда вставала раньше него, любила встречать рассвет у окна. Теперь кофе он не варил. Зачем? Чай проще.
Звонок в дверь нарушил привычный порядок.
На пороге стояла соседка с третьего этажа - Нина Ивановна, запыхавшаяся, с переноской в руках. Платок съехал набок, пальто застёгнуто криво.
– Владимир Петрович, - она переступала с ноги на ногу. - Помогите, пожалуйста. Котёнка нашла у подъезда вчера вечером, а меня срочно в больницу кладут. Скорая через час приедет.
Владимир Петрович нахмурился. В его распорядке не было места для чужих проблем.
– Я не держу животных, - сказал он сухо.
– Да я понимаю, понимаю, - Нина Ивановна заглядывала ему в глаза с отчаянием. - Но кому ещё? Сын в командировке, дочка в другом городе... Совсем маленький, есть почти не будет. На пару дней всего, честное слово.
Из переноски донеслось тихое мяуканье. Жалобное, растерянное.
– На два дня? - переспросил Владимир Петрович.
– Максимум три. Обещаю.
Он помолчал. Потом молча взял переноску. Нина Ивановна сунула ему в руки пакет с кормом, пробормотала благодарности и исчезла за своей дверью.
Владимир Петрович поставил переноску на пол прихожей и некоторое время смотрел на неё, как на неразорвавшуюся бомбу.
Котёнок - крошечный, серый, с белой грудкой в форме неровного сердечка - осторожно выбрался наружу. Обнюхал незнакомое место. Поднял мордочку, посмотрел на человека и снова мяукнул.
– Не ори, - буркнул Владимир Петрович. - Временно ты здесь. Понял? Временно.
Котёнок, конечно, не понял. Он прошёлся по коридору, заглянул в кухню, понюхал тапочки хозяина. Потом сел посреди прихожей и уставился на Владимира Петровича с выражением полного непонимания происходящего.
Впрочем, Владимир Петрович понимал происходящее не лучше.
***
К вечеру котёнок освоился. Слишком освоился, на взгляд Владимира Петровича.
Он сидел в кресле, смотрел новости. И вдруг почувствовал, как что-то мягкое и тёплое карабкается по штанине. Котёнок забрался на колени, покрутился, устраиваясь, и свернулся калачиком прямо на животе.
Владимир Петрович хотел его согнать. Потянулся рукой - но малыш вдруг замурчал. Тихо-тихо, на грани слышимости. Доверчиво. Как будто уже решил, что здесь безопасно.
Рука замерла в воздухе.
«Ну и ладно», - подумал Владимир Петрович. «Пусть посидит. Всё равно скоро заберут».
Он досмотрел новости, не шевелясь. Потом ещё полчаса какой-то документальный фильм - тоже не шевелясь.
Котёнок спал, уткнувшись носом ему в свитер.
– Только не привыкай, - пробормотал Владимир Петрович, осторожно поглаживая серую спинку. - Это ненадолго. Слышишь?
На третий день позвонила Нина Ивановна.
– Осложнения, - голос в трубке звучал виновато. - Ещё неделю держат, минимум. Простите, Владимир Петрович...
Он положил трубку и посмотрел на котёнка. Тот сидел на кухонном столе - хотя вчера ещё боялся туда запрыгивать.
– Неделю, значит, - сказал Владимир Петрович. - Ну-ну.
Котёнок в ответ облизнулся и посмотрел на миску.
– Сначала слезь со стола. Потом еда.
Котёнок не слез. Владимир Петрович вздохнул и сам опустил его на пол.
***
Часом позже он сидел в кабинете, хотя скорее кладовке с письменным столом. Искал старые квитанции для налоговой. Котёнок крутился рядом, интересуясь всем подряд: ножкой стула, шнуром от лампы, пылинками в луче света из окна.
А потом запрыгнул на стол и сбросил картонную коробку.
– Чёрт! - Владимир Петрович опустился на колени.
По полу разлетелись бумаги. Справки, квитанции, старые документы... И вдруг - конверт. Не подписанный, но с чем-то внутри.
Он поднял его. Открыл.
Почерк Людмилы. Неровный, слабый - она писала это в больнице, он сразу понял. Сверху: «Сашеньке».
Владимир Петрович замер.
Он помнил это письмо. Людмила просила отправить его сыну, за месяц до... до конца. А он отказался. «Зачем? - сказал тогда. - Сам должен приехать. Позвонить хотя бы. Что это за сын такой - мать умирает, а он в своих делах копается?»
Людмила тогда ничего не ответила. Только смотрела на него долго. А он положил конверт в ящик стола и забыл.
Забыл.
Три года.
Котёнок подошёл, потёрся о его руку. Владимир Петрович не заметил. Он читал.
«Мой дорогой сын, папа сердится на тебя, а я просто скучаю. Ты всегда был занят работой, своей жизнью в другом городе - я понимала. Но сейчас мне страшно, и я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я тебя очень люблю. Не вини себя ни в чём. Я знаю, что ты хороший. Просто жизнь так сложилась.
Береги папу. Он упрямый, но он тебя любит. Просто не умеет показывать.
Твоя мама».
Владимир Петрович сидел на полу, с письмом в руках, и молчал.
Вспомнил, как кричал на сына по телефону: «Мать в больнице, а ты о своих делах думаешь! Совсем совесть потерял?» Как бросал трубку. Как после похорон, на которые сын не приехал, не разговаривал с ним месяцами. Как Саша пытался объясниться - а он не слушал.
«Папа сердится, а я просто скучаю».
Людмила любила сына до последнего дня. А он, Владимир Петрович, выбрал гнев.
Котёнок забрался к нему на колени. Маленький, тёплый. Замурчал.
Владимир Петрович гладил его и думал о том, сколько времени потратил на обиды.
***
Следующие дни он ходил по квартире с телефоном в руках.
Набирал номер сына - и сбрасывал. Раз, другой, третий.
Что сказать? «Прости»? Слишком просто. «Я был неправ»? Три года молчания не перечеркнёшь одной фразой.
Котёнок словно чувствовал его состояние. Не приставал с играми, но и не исчезал. Просто был рядом. Спал в ногах. Сидел на подоконнике, когда Владимир Петрович смотрел в окно. Мурчал вечерами.
На четвёртый день Владимир Петрович сфотографировал письмо. Долго смотрел на экран телефона. Потом написал:
«Мама просила передать. Не отправил тогда. Может быть, пора поговорить?»
Котёнок лёг ему на ноги - тёплый, живой, доверчивый.
Владимир Петрович нажал «отправить».
Ответ пришёл через час. Он читал его трижды.
«Приеду в субботу. После обеда. Пап, я...»
Сообщение обрывалось. Потом пришло второе:
«Приеду».
***
Суббота тянулась бесконечно.
Владимир Петрович встал в шесть - на час раньше обычного. Убрал квартиру. Сходил в магазин. И с десяти утра стоял на кухне - варил борщ.
Саша в детстве любил его борщ. Всегда просил добавки. «Пап, твой борщ самый вкусный». Людмила смеялась: «А мой, значит, невкусный?» «Твой тоже вкусный, мам. Но у папы особенный».
Владимир Петрович не варил борщ три года. Для себя одного - какой смысл?
Котёнок крутился рядом, принюхивался к запахам. К пяти вечера Владимир Петрович сидел в кресле. Котёнок свернулся у него на коленях, положив голову на лапу.
– Знаешь, малыш, - тихо сказал он, - если бы ты не опрокинул эту коробку, я бы не вспомнил письмо. Так бы и лежало там ещё лет десять.
Котёнок приоткрыл один глаз. Моргнул.
– Спасибо, что ли.
Звонок в дверь.
Владимир Петрович замер. Сердце забилось быстрее - как в молодости, когда ждал Людмилу с работы.
Он аккуратно снял котёнка с коленей. Встал. Подошёл к двери.
На пороге стоял Саша.
Повзрослевший. С первой сединой в висках. С морщинками у глаз. Но - те же глаза. Мамины глаза. Людмилины. Светлые, с зелёными искорками.
Владимир Петрович смотрел на сына и видел жену.
– Привет, пап.
– Привет.
Они молча стояли друг напротив друга. Потом Саша шагнул вперёд и обнял отца. Неловко, скованно - они никогда не были ласковыми друг с другом.
Владимир Петрович на секунду замер. Потом обнял в ответ.
Котёнок выглянул из-за угла. Подошёл к гостю, обнюхал ботинки. Потёрся о штанину.
Саша отстранился, присел, погладил.
– Красивый. Как зовут?
– Да никак пока. Чужой. Соседка попросила присмотреть.
– Чужой? - Саша усмехнулся. - По нему не скажешь. Как будто уже хозяин здесь.
За кухонным столом они говорили негромко. Борщ остывал в тарелках.
– Я получил письмо мамы, - сказал Саша. - Почему не отправил тогда?
Владимир Петрович помолчал.
– Был зол. Думал, сам должен был понять. Приехать. Позвонить чаще. Не ждать, пока мать напишет.
– Я хотел приехать, - Саша смотрел в тарелку. - Правда хотел. Но на работе... Боялся увольнения. Квартал закрывался, все на нервах... А потом мама умерла. И я понял, что никакая работа не стоила этого.
– А на похороны не приехал, потому что боялся меня.
Это был не вопрос.
– Да, - честно сказал сын. - Ты орал на меня так... Я подумал, что ты меня ненавидишь.
Владимир Петрович покачал головой.
– Не тебя. Себя. За то, что не удержал её. За то, что ничего не мог сделать.
Котёнок запрыгнул на стол. Сел между ними - маленький, серый, с белой грудкой-сердечком. Как будто специально.
Владимир Петрович осторожно опустил его на колени.
– Я тебе много гадостей наговорил.
– А я много глупостей наделал.
– Борщ сварил, - сказал Владимир Петрович, меняя тему. - Помнишь, любил?
– Помню, - впервые за вечер сын улыбнулся. - До сих пор люблю. Мамин был вкусный, но твой - особенный.
Они не сказали друг другу «прости». Просто сели ужинать. Котёнок устроился рядом - маленький серый мостик между прошлым и будущим.
– Оставишь его себе? - спросил Саша, глядя на котёнка.
Владимир Петрович задумался. Потом посмотрел на серый комочек у себя на коленях.
– Может, и стоит. Тихий он. Спокойный. Спит постоянно. Соней, что ли, назвать.
– Соня, - повторил Саша. - Хорошее имя.
Котёнок - теперь уже Соня - поднял голову, посмотрел на них обоих и снова замурчал.
А за окном падал снег. И в квартире, где три года было слишком тихо, наконец-то звучали голоса.
***
Подписывайтесь и читайте больше истории о том, как животные помогают людям: