Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 149
Перед внутренним взором встало лицо Соболева – усталое, осунувшееся после очередной многочасовой операции, но всегда с каким-то внутренним, неистребимым светом. Дмитрий никогда не жаловался, никогда не ныл, никогда не перекладывал ответственность на других. Он просто делал свою работу – честно, порой на пределе человеческих сил, часто жертвуя сном, отдыхом, личной жизнью. Потому и имел государственные награды. Потому среди коллег считался настоящим, а не картонным героем.
«И этот человек – жулик? Подпольный делец, обирающий государственную казну?» – спросил себя Жигунов и сам испугался того, что вопрос этот возник в его сознании не как риторический, не как возмущенный, а как настоящий, требующий ответа. Червь сомнения, до сих пор лишь шевелившийся на периферии, вдруг вонзил свои зубы в самую сердцевину.
Денис вспомнил вдруг, как месяца три назад Соболев неожиданно купил новый планшет – дорогую, навороченную модель, которая в местном военторге стоила бешеных денег. Дмитрий тогда отшутился: «Наследство получил». Но никакого наследства у него не было, Денис знал точно – мать Соболева жила в провинциальном городке на скромную пенсию, отец умер давно. Тогда Жигунов не придал значения – мало ли, Он не привык заглядывать в чужие кошельки. Теперь же эта покупка вставала в ряд с другими мелочами, которых раньше он будто не замечал, а теперь – провалиться сквозь землю – обратил внимание.
Золотое колечко с изумрудом, которое Дмитрий подарил Кате Прошиной на Восьмое марта. Часы, появившиеся у него на запястье полгода назад – не кричаще-роскошные, но очень добротные, явно недешевые: Соболев еще про них шутил, что они пуле-, водо-, пыле-, огне- и даже дрононепроницаемые.
– Это же Димка, – прошептал Жигунов, глядя в темный угол блиндажа невидящими глазами. – Мы с ним столько пережили... Он прикрывал меня, когда я косячил на первых операциях. Он ночевал в ординаторской, лишь бы подменить уставшего коллегу. Он жизнь спас такому количеству народу, что если их собрать на одном поле, получится, наверное, целая дивизия! А та операция «Труба»?! Только за нее одну ему надо было дать Героя России!
Но червь грыз уже не переставая, и каждое новое воспоминание, призванное защитить Дмитрия, вдруг оборачивалось новой уликой. Да, Соболев очень много работал. Спасал «трёхсотых» день и ночь, хотя имел право на отдых, про который напрочь забывал. Но ведь именно тогда, в те самые дни, что отдельно указаны в его рапорте, в госпитале находился тот раненый боец из первой истории болезни, фигурирующей в показаниях. Денис вдруг с ужасающей ясностью осознал: Соболев вёл этого пациента. И если подделка документов действительно имела место... если Дмитрий действительно сделал это...
«Нет, – оборвал себя Жигунов с отчаянием. – Я схожу с ума. Багрицкий специально всё подстроил таким образом, чтобы я мучился сомнениями. Он меня сюда специально упёк затем, чтобы не имел возможности что-либо проверить. Играет на моих сомнениях, как опытный шахматист. Нельзя поддаваться».
Гардемарин снова уставился на рапорт. Возникла мысль, что, возможно, все-таки это писал не Соболев, а кто-то умело подделал его почерк. Сделать такое было достаточно просто: взять несколько истории болезней, заполненных Дмитрием, да как следует натренироваться. «Ведь сколько таких подделок гуляют по миру?!» – эта мысль вспыхнула яркой искрой надежды, и Денис ухватился за нее, как утопающий хватается за обломок мачты.
Да! Именно так всё и было! Багрицкий – изворотливый, подлый, хитрый. Он способен на любую фальсификацию. Денис не раз слышал истории о том, как следователи фабрикуют дела, только чтобы получить поощрение от руководства за высокие показатели раскрываемости преступлений.
Он поднес листок к самому лицу, но потом отложил в сторону. Какой смысл его рассматривать, если это всего лишь светокопия? Вот если бы увидеть оригинал, тогда другое дело, но Багрицкий вряд ли его сюда принесет. Побоится, что военврач схватит эту паршивую бумажку и порвет на части.
«Надо успокоиться, – приказал себе Жигунов. – И мыслить рационально. Я хирург, привык анализировать, принимать решения в критических ситуациях. Сейчас такая же, только вместо пациента на столе – моя жизнь и жизнь моего друга».
Он глубоко вздохнул, прошелся по крошечному помещению – три шага в длину, два в ширину. Сел обратно. Снова встал. «Допустим, – начал выстраивать логическую цепочку, – Дмитрий действительно сделал то, в чем его обвиняют. Предположим, брал деньги за подделку документов. Зачем? Не ради же наживы – он не корыстный, не жадный, никогда не гнался за баблом. Может быть, ему нужны были средства на что-то важное? На лечение матери? На операцию кому-то из знакомых? На благотворительность?»
Он знал, что Соболев иногда помогал бывшим пациентам, попавшим в тяжелое положение. Но в пределах разумного – купить лекарства, оплатить протез, собрать вещи для детского дома. Для этого не нужно было воровать у государства и подставлять под удар себя и коллегу.
«А может, его шантажировали? – мелькнула новая догадка. – Может, у него были какие-то тайны, которыми воспользовался Багрицкий? Но какие тайны могут быть у человека, который каждый день спасает чужие жизни и спит по четыре часа в сутки?»
Жигунов вдруг понял, что, несмотря на годы дружбы, он очень мало знает о прошлом Дмитрия. Соболев был скуп на откровения, не любил рассказывать о семье, о юности, о том, что было до госпиталя. Все их разговоры вращались вокруг работы, больных, текущих проблем. Денис и не настаивал – у каждого есть право на личное пространство. Но сейчас эта закрытость Дмитрия начинала казаться подозрительной.
«Господи, о чем я думаю? – ужаснулся он. – Я уже сам, без всякого Багрицкого, начинаю подозревать друга Бог знает в чем. Примеряю на него шкуру преступника, ищу мотивы, оправдания... Да если бы он действительно совершил что-то противозаконное, неужели он не пришел бы ко мне, не рассказал, не попросил совета? Мы же вместе столько лет!»
Но тут же внутренний голос, холодный и циничный, возразил: «А может, он не пришел именно потому, что ты – честный, вот и боялся твоего осуждения, так как знал: ты никогда не примешь его сторону, если узнаешь правду».
– Заткнись! – вслух рявкнул Денис, и эхо заметалось по бетонному мешку.
Он схватил листки, скомкал их в ярости, сжал в кулаке так сильно, что бумага больно впилась в ладонь. Хотел разорвать, растоптать, уничтожить эту проклятую ложь. Но пальцы разжались сами собой, и комок упал на пол.
Нельзя уничтожать улики. Даже если это фальшивка. Это единственное, что у него есть – документ, который он сможет предъявить, когда выберется отсюда и доберется до нормального суда, до честного следователя, а потом докажет, что почерк и подпись Соболева использованы незаконно. Он пригласит независимую экспертизу… Гардемарин медленно нагнулся, поднял скомканные листы, расправил на колене, старательно разгладил складки. Снова впился взглядом в текст.
Червь сомнения, на мгновение придавленный гневом, снова поднял голову и зашептал, зашелестел на ухо липкими, скользкими словами: «А ты сам-то – святой? Ты разве не нарушал закон, когда оформлял отцовство на чужого ребенка? Ты разве не знал, что это противозаконно? Знал. И пошел на это сознательно, ради спасения девочки. Значит, способен преступить черту, если считаешь цель благой. Почему же Дмитрий не может поступить так же? Может быть, у него была такая цель, о которой ты не знаешь. Например, он тоже кого-то спасал. Или, скажем прямо, устал быть святым. К тому же у него теперь есть Катя. Им надо строить свою жизнь, а делать это на одну зарплату трудно».
– Он не святой, – прошептал Денис. – Живой человек, имеющий право на ошибку. На слабость. На...
Не договорил. Горло сдавил спазм. Самое страшное заключалось не в том, что Дмитрий мог совершить преступление, а в том, что Денис вдруг понял: готов простить его. Если военврач Соболев подошел бы сейчас, посмотрел в глаза и сказал: «Да, я сделал это. Прости», Гардемарин простил бы. Не раздумывая и не требуя объяснений. Потому что Димка – это Димка, он как брат и не мог поступить подло просто так, из жадности или трусости. Значит, у него были очень веские причины.
Но от этого понимания не становилось легче. Потому что существовал и другой вариант: Дмитрий не совершал ничего противозаконного, а Багрицкий просто использует его почерк и подпись. И тогда получалось, что Денис, лучший друг, сидя здесь, в этой душной яме, уже мысленно предал товарища – допустил самую возможность предательства, усомнился в кристальной честности человека, который никогда не давал повода для сомнений.
«Я хуже Багрицкого, – с отчаянием подумал Жигунов. – Тот враг – он действует по своей логике, выполняет свою работу, как ее понимает. А я – друг и что? Готов поверить клевете быстрее, чем стольким годам дружбы».
Гардемарин еще несколько раз прошелся туда-сюда по блиндажу. «Может быть, он взял на себя ответственность за что-то, о чем я не знаю? Подписал признание, чтобы отвести удар от кого-то другого. Чтобы защитить Катю, или медсестёр, или кого-то еще. А я сижу тут и сомневаюсь».
Эта мысль показалась спасительной. Да, конечно! Именно так всё и было! Дмитрий взял на себя чужую вину – может быть, даже вымышленную, придуманную Багрицким, – и теперь расплачивается. А он, военврач Жигунов, вместо того чтобы поддержать друга, терзается сомнениями.
– Балбес, – сказал он себе с беспощадной ясностью. – Ты просто испугался, что твой друг окажется обычным человеком, и придется пересмотреть всё, во что ты верил. Но правда в том, что даже если Димка совершил ошибку, он остается собой. И ты не имеешь права судить его. Твое право – быть рядом, когда ему плохо.
Еще несколько шагов по замкнутому пространству.
– Стоп, а что насчет Прокопчука? Ведь мы же с Димой слышали разговоры о том, что это именно он оказывает услуги, те самые, которые Багрицкий теперь пытается свалить на Соболева? Почему следователь не желает переключить на него свое внимание? Чёрт, как же я запутался во всем!..
Гардемарин аккуратно сложил листки, спрятал в нагрудный карман. Не как улику – напоминание о том, что враг хитер и изобретателен, а сомнение – оружие пострашнее автомата. И о том, конечно, что иногда верить – труднее, чем знать.
***
Время в блиндаже текло иначе. Денис не знал, сколько прошло – час, два, пять. Он сидел на топчане, глядя в стену, и перебирал в памяти каждый разговор с Дмитрием за последние полгода. Искал признаки, детали, обмолвки. Находил и тут же отбрасывал, потому что любой жест можно истолковать двояко, если заранее настроиться на подозрительность.
Вдруг он замер. Вспомнил вдруг совершенно отчетливо: недели за две до отъезда в отпуск Дмитрий как-то вечером задержался в ординаторской. Денис зашел за забытым журналом и застал друга сидящим в темноте, без света. Друг не спал – просто сидел, смотрел в одну точку. На вопрос «Что случилось?» ответил: «Устал. Всё нормально». Денис не придал значения – мало ли, у всех бывает усталость, депрессия, выгорание. Тем более что на следующее утро Соболев снова был собран, деловит, безупречен.
А что, если это было нечто большее? Что, если уже тогда Багрицкий начал свою игру, уже тогда предъявил какие-то претензии, шантажировал, угрожал? И Дмитрий молчал, никому не говорил, пытался справиться сам. Потому что привык всё тащить на себе.
– Глупец, – прошептал Денис. – Ну почему ты мне ничего не рассказал? Вместе бы что-нибудь придумали. Мы бы...
Вспомнился их недавний разговор. И ведь придумали, хотели навести Багрицкого на ложный след, чтобы тот погряз в выдуманных уликах, окончательно запутался, опозорился и уехал отсюда навсегда. Да не вышло. Багрицкий обоих перехитрил. Он – машина, перемалывающая судьбы. У него власть, связи, безжалостность. У них – только скальпели и клятва Гиппократа. Неравное оружие.
И всё же Денис знал: даже с этим слабым арсеналом они могли бы дать бой. Вдвоем. А в одиночку Дмитрий решил не рисковать. Может быть, решил, что проще сдаться, признать вымышленную вину, взять всё на себя – и тем самым защитить остальных. Катю, например. Или Дениса.
– Вот ты балбес, – вслух сказал Жигунов. – Неужели ты думал, что я позволю тебе одному взойти на эшафот?
Он вскочил, заметался по камере. Внезапно ему до судорог, до боли в скулах захотелось курить – хотя бросил пять лет назад. Сейчас всё бы отдал за одну сигарету, за возможность выдохнуть дым и вместе с ним – этот проклятый комок сомнений и страха. Но курева не было. Воздух в блиндаже оставался тяжелым, спертым. Денису казалось, что стены медленно сдвигаются, потолок опускается, еще немного – и бетонная плита раздавит его, расплющит, смешает с землей.
Гардемарин сел, обхватил голову руками, закрыл глаза. И вдруг, в этой полной темноте, перед ним возникло лицо Дмитрия – не усталое, не осунувшееся, а светлое, улыбающееся, каким оно бывало в редкие минуты отдыха. Он замер, прислушиваясь. Ему показалось, что сверху, с поверхности, доносится какой-то звук. Не гул генератора и не разрыв снаряда – что-то другое, низкое, ритмичное. Вертолет? Двигатель тяжелого грузовика?
Может быть, это за ним приехали. Багрицкий сказал – сутки на размышление, а потом отправка в штаб округа. Значит, скоро здесь появятся конвоиры, защелкают наручники, повезут в неизвестность. И там, в штабе округа, будут другие следователи, кабинеты, бумаги. Может быть, удастся доказать, что Багрицкий – лжец и фальсификатор. Ну, или… кошмар продолжится. Бесконечный конвейер, на котором перемалывают человеческие жизни.
Денис вспомнил свою дочку Ниночку, ради которой пошел на преступление – подделал документы, оформил фиктивное отцовство. Она сейчас живёт с его семьей в Саратове, ходит в школу, у нее всё хорошо. Если Жигунов сядет в тюрьму, кто объяснит девочке, почему её папа там оказался?
Гардемарин зажмурился, прогоняя нахлынувшую волну отчаяния. Нельзя думать об этом и раскисать. Он капитан, офицер, хирург. Спасал жизни там, где другие опускали руки. Вытаскивал раненых с того света, потому не имеет права сломаться сейчас, когда от его стойкости зависит не только его собственная судьба.