Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 148
После того, как военврач Жигунов оказался в блиндаже под охраной, он подумал, что это какая-то временная несправедливость. Скоро всё прояснится, и его выпустят. Но прошли сначала одни сутки, затем другие, а результат оставался тем же: он сидел глубоко под землёй, к нему не приходил ни следователь Багрицкий, который его сюда упёк, ни начальник госпиталя Романцов, – всё выглядело так, словно про него все забыли.
Жигунов начал нервничать, требовал от охранника, чтобы тот позвал кого-нибудь из командования госпиталя, но рядовой молчал, словно воды в рот набрал. Так Денису стало понятно, что солдату просто запретили с ним разговаривать.
Гардемарин честно не понимал, что происходит. Ведь хотя бы его лучший друг, заведующий хирургическим отделением Дмитрий Соболев должен же знать о том, что Жигунов задержан, ну или арестован (он не понимал как правильно – никогда не разбирался в юридических тонкостях). Жигунову даже стало обидно, ему показалось, что Соболев просто про него забыл, но потом он вдруг вспомнил с ужасом, что несколько дней назад речь шла о том, чтобы Дмитрий вместе с доктором Прошиной отправились в долгожданный отпуск, и что полковник Романцов подписал приказ.
На четвёртые сутки утомительного пребывания Жигунова в блиндаже под арестом к нему неожиданно пришёл следователь Багрицкий. Он, заглянув через окошечко и убедившись, что заключённый не представляет опасности, постучался, так словно в гости пришёл, затем лязгнул засов, и Клим Андреевич, глядя на хмуро смотрящего на него хирурга, сделал вид, что ничего особенного не происходит.
– Доброе утро, товарищ капитан, – со снисходительной улыбочкой сказал он. – Как вы себя чувствуете? Есть ли жалобы на условия содержания? Просьбы, предложения?
– Когда я уже смогу вернуться к своим должностным обязанностям? – поинтересовался Жигунов, проигнорировав приторный яд в устах следователя. – Вы держите меня здесь совершенно незаконно. Вы это понимаете, товарищ подполковник?
– Ну почему же незаконно? – всё так же иронично сказал Багрицкий. – Вы здесь лишь потому, что нарушили законы нашей страны, и за это вам полагается серьёзное уголовное наказание. Поскольку, напомню, вы находитесь в зоне боевых действий, а также являетесь офицером действующей армии.
– Я и без вас прекрасно понимаю, кем являюсь и где нахожусь, – сухо ответил Жигунов. – Но вы забываетесь, господин следователь: без предъявления обвинений держать меня здесь больше двух суток вы не имели права, а пошли уже четвёртые.
– Ну что ж, и в нашем деле возникают сложности, – уклончиво заметил Багрицкий. – Работы было слишком много, я не мог уделить вам своё внимание. Но теперь, как видите, я здесь, и мы можем поговорить. Что касается вашего пребывания здесь, то поверьте, – его взгляд стал ледяным, – у меня достаточно полномочий, чтобы держать вас здесь столько, сколько потребуется.
– Чего вы от меня хотите? – устало произнёс Жигунов. – Если снова пришли агитировать за то, чтобы я предал своего лучшего друга Соболева, то не дождётесь.
– Речь идёт не о предательстве, – строго сказал Клим Андреевич. – Мы здесь не в бирюльки играем, и вы не в детском саду. Речь идёт о выявлении опаснейшего преступления, несущего угрозу национальной безопасности.
– Если вы так печётесь о безопасности, вот и поищите настоящих преступников. А не требуйте, чтобы я выдумывал какие-то показания против невиновных людей, – жёстко потребовал Жигунов.
– То есть вы отказываетесь сотрудничать с органами следствия?
– Если речь идёт о том, чтобы оболгать честного человека, то да, отказываюсь.
– Что ж, – многозначительно произнёс Багрицкий, – так и запишем. Ну хорошо, товарищ капитан. Я передаю документы вашего дела по инстанции. Это был последний шанс, когда вы могли предпринять что-то, чтобы спасти свою судьбу.
– Говорил и повторю снова: я друзьями не торгую.
– Друзья разные бывают, товарищ капитан, – сказал Багрицкий. – Совершенно напрасно вот так упрямиться, отстаивая интересы Соболева. Вот он на вас, между прочим, плевать хотел.
– Гнусная ложь, – коротко ответил Гардемарин.
– Ну почему ложь? – поднял брови Багрицкий, раскрыл папку, которую всё это время держал в руках. – Вот здесь, чёрным по белому, написано рукой самого майора Соболева, что вы вместе с ним оказывали, так скажем, финансовые услуги некоторым пациентам вашего госпиталя, чтобы они затем смогли получить незаконные страховые выплаты.
– А вы молодец, – холодно улыбнулся Жигунов. – Хотите, чтобы я поверил в эту филькину грамоту? Дмитрий никогда бы так со мной не поступил.
– Конечно, не поступил бы, если бы не одно «но»: по совокупности совершённых деяний ему светит пожизненное заключение. В данных обстоятельствах кто угодно расскажет о чём угодно, лишь бы не провести остаток своей жизни за решёткой в одиночной камере.
– Соболеву признаваться не в чем, он кристально честный человек, – вновь однозначно ответил Жигунов.
– Будь так, он под давлением фактов не стал бы признаваться, а здесь, – Багрицкий постучал пальцами по папке, – его показания собственноручно подписаны, и, заметьте, безо всякого давления и уговоров. Просто совесть товарища майора замучила, вот и признался во всём.
Денис несколько секунд пристально смотрел в глаза Багрицкому, тот проявил характер, взгляда не отвёл.
– Ни слову не верю, и этой вашей бумажкой можете подтереться, – сказал Гардемарин.
– Полагаю, что здесь она вам будет нужнее. И имейте в виду, это копия. Оригинал хранится у меня в сейфе. Изучите на досуге, товарищ капитан, – сказал Багрицкий. – Я дам вам на размышление ещё сутки, а потом, простите, буду вынужден отправить вас в штаб округа. Пусть там, дальше, с вами беседуют те, кому положено.
Багрицкий сделал шаг в камеру, положил листок с показаниями якобы Соболева на табурет, а затем спокойно вышел. Дверь с лязгом закрылась, Жигунов остался в одиночестве.
Некоторое время он стоял, не шевелясь, словно примерзнув подошвами армейских ботинок к цементному полу. Сырой, спертый воздух блиндажа давил на грудь, но еще тяжелее была тишина – какой-то особенный, подземный вариант безмолвия. Казалось, сюда, в эту бетонную нору, не долетало ни единого звука с поверхности: ни далеких раскатов артиллерийской канонады, ни привычного гула генераторов, ни даже шума ветра. Только собственное дыхание, слишком громкое, и мерное тиканье несуществующих часов, которое, видимо, рождалось внутри воспаленного мозга.
На табурете белела аккуратная стопка из нескольких листов бумаги. Багрицкий положил их как-то по-хозяйски, уверенно, словно не сомневался: рано или поздно документ сыграет свою роль, прожжет дыру в обороне капитана, разъест ее сомнением, как ржавчина – железо.
Жигунов смотрел на бумаги так, словно это была аккуратно свернувшаяся кольцами змея, и не подходил. Он смотрел. Подойдешь, тронешь – и она непременно ужалит, впрыснет яд прямо в кровь, и тогда уже не будет прежней уверенности, ясности, доверия к миру и к человеку, которого он считал братом.
– Не может этого быть, – сказал Денис вслух. Голос прозвучал глухо, сипло, словно не его собственный. За четыре дня вынужденного молчания связки будто одеревенели.
Он отвернулся к стене, принялся рассматривать шов на бетонной стене. Кое-где из-за близко расположенной к поверхности арматуры проступали потеки ржавчины, похожие на засохшие слезы. В углу висела одинокая паутина – паук забрался сюда, в эту гиблую сырость, и тоже, видно, не знал, как выбраться. Денис следил взглядом за едва заметным движением крохотного существа, пытаясь сосредоточиться на этом ничтожном проявлении жизни, только бы не смотреть на белый прямоугольник, оставленный Багрицким.
«Он всё врет, – думал Жигунов. – Это его обычная тактика: посеять сомнение, расколоть, заставить поверить в предательство там, где его нет и быть не может. Дмитрий никогда... он кристально честный человек. Хирург от Бога, душа-человек, не способен на подлость. Тем более – по отношению ко мне».
«Димка не предатель. Не может быть, – повторил Денис мысленно, вжимая ногти в ладони. – Это провокация. Багрицкий способен на любую низость, он же подделал подпись, нанял кого-то или сам нарисовал...» Но где-то глубоко внутри, в самом темном и запретном углу сознания, уже заворочался, зашевелился червь. Маленький, мерзкий, липкий. Еще не грыз, но уже пробовал на вкус ту отраву, которую оставил Багрицкий. «А если?.. Нет!» Денис резко мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Он не даст этому червю разрастись и не предаст дружбу собственным малодушием.
Военврач сел на топчан, сколоченный из таких же грубо обработанных досок, как и табурет, уперся локтями в колени, опустил голову. Сейчас нужно было думать о другом. О том, как выбраться отсюда, как дать знать Дмитрию, как вообще остановить этот абсурдный, безумный механизм, запущенный Багрицким. Ведь есть же закон, в конце концов. Есть прокуратура, военный суд, есть вышестоящие инстанции. Не может быть, чтобы один подполковник вершил судьбы по своему капризу, подминая под себя всё и вся.
Но воспоминание о том, с какой легкостью Багрицкий подмял под себя (теперь в этом сомнений не было, иначе бы не пришлось сидеть столько в блиндаже) полковника Романцова, заставило похолодеть. Олег Иванович – мужик, в общем, неплохой. Но даже он перед следователем спасовал. Значит, у Багрицкого действительно сила. Невидимая, но страшная, позволяющая ему держать в страхе целый госпиталь.
Червь внутри пошевелился активнее.
«Эх, Димка, – подумал Жигунов с горечью, – ну почему ты уехал именно сейчас? Если бы ты был здесь, что-нибудь придумал. Ты всегда умел находить выход, обходить преграды, договариваться с самыми несговорчивыми людьми. А я… просто хирург. Я умею резать, зашивать, спасать. Раньше ещё умел женщин соблазнять. Вот спасаться сам – не умею. И друзей спасать от клеветы – тоже не знаю как».
Он поднял голову и снова уперся взглядом в белый прямоугольник на табурете. Тот словно светился в полумраке блиндажа, притягивая взгляд, гипнотизируя, нашептывая: «Прочти... Прочти... Что тебе стоит? Ты же не поверишь, ты просто убедишься, что это фальшивка, и станет легче...»
Денис поднялся, сделал шаг к табурету. Потом еще один. Рука сама собой протянулась к бумаге – пальцы дрожали, и он разозлился на себя за эту дрожь. «Я не боюсь, – сказал он себе. –Просто хочу увидеть собственными глазами, до какой степени подлости способен опуститься этот человек – Багрицкий. Хочу увидеть доказательство его лжи».
Он взял листки. Это была плотная, хорошего качества бумага – такие обычно используют для официальных документов. Вверху – стандартная шапка: «Следователю по особо важным делам... от майора медицинской службы Соболева Д.М.» Далее следовал рапорт на нескольких страницах. Внизу, после последней фразы «С моих слов записано верно, мною прочитано», стояла подпись. Размашистая, уверенная, с характерным завитком на букве «Д» и росчерком, уходящим вверх.
Подпись Дмитрия Соболева.
Денис смотрел на неё и чувствовал, как подкашиваются ноги. Пришлось сесть обратно на топчан, потому что стоять он больше не мог. В висках застучало, в горле пересохло, перед глазами поплыли серые круги. Это была не подделка. Он мог бы поклясться чем угодно: это почерк Дмитрия. Он видел эту подпись сотни, тысячи раз – на историях болезни, на рецептах, на отпускных свидетельствах, на листах, где Соболев набрасывал схемы операций, объясняя что-то медсёстрам. Этот нажим, угол наклона, неповторимый, как отпечатки пальцев, росчерк...
«Безо всякого давления и уговоров, – всплыл в памяти сладкий голос Багрицкого. – Совесть замучила...»
– Нет, – прошептал Жигунов одними губами. – Не верю! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
Но бумага не исчезала, не превращалась в чистый лист. Подпись оставалась на месте – издевательски четкая, неопровержимая, настоящая. Жигунов заставил себя читать дальше. Текст был составлен грамотно, с юридической точки зрения почти безупречно. Соболев «добровольно сообщал» о том, что в такой-то период он совместно с капитаном медицинской службы Жигуновым Д.В. оказывал содействие пациентам военного госпиталя номер… в получении завышенных страховых выплат по линии военного страхования. Суть «содействия» заключалась в подделке медицинских документов: в историях болезни умышленно завышалась степень тяжести ранений, добавлялись осложнения, которых в действительности не было, удлинялись сроки госпитализации. Взамен пациенты передавали Соболеву и Жигунову оговоренный процент от полученных страховок.
Далее следовали конкретные фамилии, даты, суммы. Всё было выписано с той педантичной аккуратностью, с какой Дмитрий обычно составлял отчеты по отделению. Всё выглядело чудовищно правдоподобно. Денис дочитал до конца, опустил листок на колени и закрыл глаза.