В этой квартире пахло нищетой и одиночеством. Пока там не поселился человек с помойки. Родные дети не приезжали к ней десять лет. А он появился через час после того, как она упала
Нотариус проводила его до двери.
— Вам нужно собрать документы, — сказала она. — Свидетельство о смерти, правоустанавливающие документы на квартиру, ваш паспорт. Если будут вопросы — звоните.
Палыч стоял в коридоре, сжимая в руке конверт с письмом. Листок бумаги жег пальцы даже сквозь плотную бумагу.
— Она правда… — голос его сорвался. — Правда всё это мне оставила?
— Да, — нотариус смотрела на него спокойно, без жалости. — Квартиру и денежные средства на счетах. Четыре миллиона триста тысяч рублей.
— Четыре… — он не договорил.
— Это были ее накопления. Она копила всю жизнь. Кажется, для вас.
Палыч молчал. Смотрел в пол.
— Вы знали? — спросил он. — Знали, что она мне оставит?
— Знала, — ответила нотариус. — Она приходила полгода назад. Сказала: «У меня есть человек, он меня спас. Я хочу отдать ему всё. Родственники не приходят, а он — пришел». Я спросила: вы уверены? Она ответила: «В первый раз в жизни уверена».
Он вышел на улицу. Вечерело. Горели фонари, спешили люди, шуршали шины по мокрому асфальту. Он стоял на крыльце и смотрел в одну точку.
— Бабка, — прошептал он. — Ты с ума сошла. Ты понимаешь? Я бомж. Я никто. А ты мне — квартиру? Миллионы?
Письмо в кармане куртки — теперь уже не той, дырявой, а новой, купленной на первые полученные по наследству деньги — лежало тяжелым камнем.
Он не пошел на вокзал. Не пошел в подвал. Он пошел к ней.
---
На кладбище было тихо. Вечер, ни души. Только вороны на голых ветках и мокрый снег, перемешанный с грязью.
Он нашел ее могилу. Скромный деревянный крест, табличка, цветы — он приносил их каждую неделю, пока не увезли в больницу. Теперь цветов не было. Только увядшие гвоздики, придавленные снегом.
— Нина Андреевна, — сказал он. — Здравствуй.
Он сел на лавочку. Достал термос. Налил чай.
— Я сегодня у нотариуса был, — сказал он. — Ты, оказывается, всё мне оставила. Квартиру. Деньги. Четыре миллиона, представляешь? Я такие деньги только в кино видел.
Он отхлебнул чай.
— Зачем тебе это было? Я же чужой. У тебя сын есть, внучка. А я… я кто? Я даже документов своих не помнил, когда мы встретились. Ты меня заново родила, бабка. Паспорт восстановила, СНИЛС, полис. На работу устроиться помогла. Жить научила. А теперь еще и это.
Он замолчал. Ветер стих. Стало очень тихо.
— Я не пропью, — сказал он. — Ты не думай. Я слово дал. Я теперь вообще не пью. Два года уже. И дальше не буду.
Он помолчал.
— Я ремонт сделаю, — сказал он. — В квартире. Ты хотела обои поклеить, помнишь? А все руки не доходили. Я поклею. Светлые, как ты любишь. И герань посажу. Ты говорила — на подоконнике. Я посажу.
Он снова замолчал. Долго сидел, глядя на крест.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё спасибо. Я не подведу.
---
Через три дня ему позвонили.
— Павел Сергеевич? — голос женский, резкий, знакомый. — Это Елена, жена Сергея. Сын Нины Андреевны. Нам надо встретиться.
— Зачем? — спросил он.
— Затем, что вы мошенник, — голос звенел от злости. — Вы обманули старую больную женщину и незаконно завладели ее имуществом. Мы будем судиться.
— Я не мошенник, — сказал он. — Я ничего у нее не брал.
— Ах, не брали? — закричала Елена. — А квартира? А деньги на счетах? Это как называется, по-вашему? Подарок? Она вам, бомжу с помойки, всё отписала, а родному сыну — ничего?
— Я не знаю, — ответил он. — Она так решила.
— Она была старая и больная! В деменции. Она не понимала, что делает! Вы ей голову заморочили, жалость развели! Но мы это оспорим, слышите? Мы докажем, что она была недееспособна!
Он молчал.
— Вы там еще? — крикнула Елена.
— Здесь я, — сказал Палыч. — Делайте что хотите. Я у нотариуса был. Завещание законное. Врачи ее осматривали, справка есть. Она была в здравом уме и твердой памяти.
— Мы эту справку оспорим!
— Оспаривайте.
Он положил трубку.
Руки дрожали.
— Нина Андреевна, — сказал он в пустоту. — Ты это предвидела? Ты знала, что они придут?
---
Они пришли через неделю.
Не вдвоем — втроем. Сергей, Елена и адвокат. Молодой, самоуверенный, в дорогом костюме. Он оглядел квартиру, поморщился.
— Скромно, — сказал он. — Но расположение хорошее. Рынок — около шести миллионов.
— Квартира не продается, — сказал Палыч.
— Пока не продается, — поправил адвокат. — После суда будет продаваться.
— Я не собираюсь ее продавать, — повторил Палыч. — Я здесь живу.
— Вы здесь живете незаконно, — вмешалась Елена. — Вы не родственник, не собственник, вы никто. Мы — прямые наследники первой очереди. У нас все права.
— У вас было сорок лет, — сказал Палыч. — Сорок лет, чтобы стать родственниками. Вы не стали. А я стал.
— Что вы несете? — Сергей, до этого молчавший, подал голос. — Какие сорок лет? Я ее сын! Я у нее в животе рос! А ты кто?
— Я тот, кто нашел ее в сугробе, — ответил Палыч. — Тот, кто вызвал скорую. Тот, кто сидел с ней, когда она умирала. А вы где были?
— У меня работа! — крикнул Сергей. — У меня семья! Я не мог каждый день приезжать!
— Она не просила каждый день, — сказал Палыч. — Она просила раз в год. Раз в год, Сергей. На Новый год. На день рождения. Просто позвонить. Вы звонили?
Сергей молчал.
— Я звонил, — тихо сказал он. — Иногда.
— Иногда — это когда деньги нужны были? — спросил Палыч. — Когда ипотеку платить нечем? Когда внучке на учебу? Тогда звонили?
— Откуда вы…
— Она мне рассказывала, — перебил Палыч. — Сидела на кухне, пила чай и рассказывала. Ей некому было всё это рассказать. Как вы позвонили в прошлом году: «Мам, Кристина в университет поступает, нужны деньги на репетитора». Она перевела вам тридцать тысяч. Свои, с пенсии. А вы даже спасибо не сказали.
— Это не ваше дело! — взвизгнула Елена.
— Мое, — сказал Палыч. — Потому что когда она переводила вам эти тридцать тысяч, у нее в холодильнике ничего не было, кроме хлеба и маргарина. Я знаю. Я там жил. Я видел.
Сергей побледнел.
— Она… она говорила, у нее все есть, — выдавил он. — Она говорила, пенсии хватает.
— А вы верили? — спросил Палыч. — Вы правда верили, что старому человеку, у которого пенсия четырнадцать тысяч, хватает на еду, лекарства и коммуналку, и еще остаются тридцать тысяч на репетитора?
Тишина.
— Я не знал, — сказал Сергей. — Я думал…
— Вы не думали, — сказал Палыч. — Вы не хотели думать.
Адвокат кашлянул.
— Это всё, конечно, эмоционально, — сказал он. — Но юридически не имеет значения. Завещание можно оспорить по нескольким основаниям. Во-первых, возраст наследодателя. Восемьдесят три года, психические изменения, характерные для старческого возраста. Во-вторых, обстоятельства составления завещания. Одинокая пожилая женщина, подверженная чужому влиянию. В-третьих, личность наследника. Без определенного места жительства, с хронической алкогольной зависимостью в анамнезе.
— Я не пью два года, — сказал Палыч.
— Но пили, — улыбнулся адвокат. — И очень долго. Это называется ремиссия, а не излечение. Суд примет это во внимание.
— Чего вы хотите? — спросил Палыч.
— Мирового соглашения, — адвокат достал из портфеля бумаги. — Вы отказываетесь от наследства в пользу прямых наследников. Они выплачивают вам компенсацию в размере трехсот тысяч рублей. Вы подписываете документ, забираете деньги и освобождаете помещение в течение недели.
— Триста тысяч, — повторил Палыч. — Квартира стоит шесть. И еще четыре миллиона на счетах.
— Мы не слышали ни о каких четырех миллионах, — резко сказала Елена. — Там было максимум триста-пятьсот тысяч. Она преувеличивала.
— Она не преувеличивала, — сказал Палыч. — Я видел выписки. Четыре миллиона триста тысяч. Она копила сорок лет.
— Мало ли что вы видели, — фыркнула Елена. — Вы вообще можете что угодно говорить. Документы, поди, подделали.
— Я ничего не подделывал.
— Докажите.
Палыч посмотрел на Сергея.
— Вы тоже так думаете? — спросил он. — Думаете, я подделал документы?
Сергей отвел глаза.
— Я не знаю, — сказал он. — Я вас вообще не знаю. Вы появились неизвестно откуда, жили с моей матерью, а после ее смерти получили всё. Это странно. Вы не находите?
— Я нашёл ее в сугробе, — сказал Палыч. — Она умирала. Люди проходили мимо. Я не прошел. Я вытащил и спас.
— Вы мне это уже говорили.
— И еще раз скажу. Потому что это правда. А ваша правда — вы не приезжали три года. Не звонили. Не помогали. Не знали, что у матери в холодильнике пусто. И теперь вы хотите, чтобы суд поверил, что это вы — родные, а я — чужой?
— Мы уйдем, — сказал адвокат. — Но вы подумайте. Триста тысяч — хорошие деньги. На них можно снять жилье на год и искать работу. А если пойдете в суд — можете остаться вообще ни с чем. И с судебными издержками в придачу.
Они ушли.
Палыч остался один.
Он сидел на кухне, смотрел на герань на подоконнике. Цветы — красные, розовые, белые — тянулись к стеклу.
— Нина Андреевна, — сказал он. — Что мне делать?
Часы с кукушкой прокуковали семь раз.
— Ты бы не отдала, — сказал он. — Я знаю. Ты бы сказала: это твое, не смей отдавать. Но они будут судиться. У них адвокат, у них деньги, у них связи. А у меня — только твое письмо и герань.
Он достал из кармана конверт, развернул листок.
«Ты не чужой, Палыч. Ты родной. Самый родной, кто у меня был».
— Я не отдам, — сказал он. — Не отдам, слышишь? Это ты мне дала. Только ты. Не они.
---
Через месяц пришла повестка в суд.
Он никогда не был в суде. Даже когда паспорт восстанавливал — все делали юристы, которых нанимала Нина Андреевна. Он только сидел в коридоре и ждал.
Теперь он был ответчиком.
Он нашел адвоката. Недорогого, молодого, с красными от недосыпа глазами. Адвокат изучил документы, покачал головой.
— Дело сложное, — сказал он. — У них сильные аргументы. Ваше прошлое, ее возраст, отсутствие родства. Но есть и плюсы.
— Какие?
— Она оформила завещание полгода назад. Это не предсмертный бред, это осознанное решение. Плюс медицинская справка о вменяемости. Плюс ваши показания. Плюс свидетели.
— Какие свидетели?
— Соседи. Соцработники. Врачи. Кто видел, что вы жили вместе, что вы заботились о ней, что она была довольна.
— У меня есть соседка, — сказал Палыч. — Светлана. Она помогала.
— Хорошо. Еще?
— Врач из поликлиники. Она приходила, давление мерила. Видела нас.
— Отлично. Еще?
Палыч задумался.
— Нотариус, — сказал он. — Она говорила, Нина Андреевна сказала ей: «Я хочу отдать всё человеку, который меня спас».
— Нотариус свидетельствовать не будет. Тайна завещания. Но показания дать может, если суд разрешит.
— А письмо? — спросил Палыч. — Она письмо мне написала. В завещание вложила.
— Письмо — это важно, — сказал адвокат. — Это доказывает, что решение было осознанным, добровольным, эмоционально обоснованным. Судьи такие вещи читают. Давайте письмо.
Палыч протянул конверт. Адвокат прочитал, помолчал.
— Сильно, — сказал он. — Очень сильно. Я приобщу это к делу.
— А если они скажут, что я сам его написал?
— Экспертиза покажет. Почерк Нины Андреевны у них есть? Заявления, расписки?
— Не знаю.
— Найдем. Есть старые квитанции? Письма? Открытки?
— У нее коробка была, — вспомнил Палыч. — В шкафу. Там старые фотографии, документы. Может, и письма.
— Ищите.
---
Он нашел.
Коробка из-под обуви, перевязанная бечевкой. Внутри — фотографии, открытки, пожелтевшие листочки. Коля, ее муж, писал ей с армии. «Нинок, я скучаю. Жди меня, я вернусь». И подпись — тем же самым почерком, каким написано письмо Палычу.
Он сел на пол, держа в руках солдатский треугольник.
— Коля, — сказал он. — Ты меня не знаешь. Я Палыч. Я твою Нину… я ее спас. А она меня — спасла. Теперь мы с тобой вроде как родственники.
Он улыбнулся.
— Ты не думай, я на твое место не метил. Мы просто друзья с ней, были. Она тебя одного любила. Всю жизнь. Я просто… я рядом был. Помогал. Чай пили, разговаривали. Она про тебя часто вспоминала. Хорошо вспоминала, без обиды.
Он помолчал.
— Я письмо нашел. Твое. Почерк такой же, как у нее. Экспертиза подтвердит, что она писала. Спасибо тебе, Коля.
Он убрал треугольник в папку с документами.
---
Суд назначили на декабрь.
Палыч пришел за час. Сидел в коридоре, сжимая в руках папку с бумагами. Сердце колотилось где-то в горле.
Родственники подошли группой. Сергей, Елена, Кристина. И еще двое — пожилая женщина и мужчина, которых Палыч не знал.
— Сестра Нины Андреевны, — шепнул адвокат. — Из Новгорода приехала. И ее сын. Будут свидетельствовать, что покойная была странной, замкнутой, неадекватной.
— Она не была неадекватной, — сказал Палыч.
— Это мы докажем.
Заседание открыли. Судья — женщина лет пятидесяти, усталая, внимательная. Зачитала иск.
— Истцы — Сергей Петрович Петров, Елена Сергеевна Петрова, Кристина Сергеевна Петрова, Валентина Ивановна Соколова — просят признать завещание гражданки Петровой Нины Андреевны недействительным, ссылаясь на то, что в момент составления завещания наследодатель не отдавала отчет своим действиям и находилась под влиянием ответчика, гражданина Нечаева Павла Сергеевича.
— Ответчик, — обратилась судья к Палычу. — Вы признаете иск?
— Нет, — сказал Палыч. Голос дрогнул. — Не признаю.
— Истцы, ваши доказательства.
Адвокат истцов — тот самый, в дорогом костюме — встал.
— Ваша честь, мы предоставляем медицинские документы. Возраст наследодателя — восемьдесят три года. Хронические заболевания, в том числе гипертония, ишемическая болезнь сердца, дисциркуляторная энцефалопатия. Эти заболевания влияют на когнитивные функции. В такие моменты человек становится внушаем, легко поддается чужому влиянию.
— У нас есть справка от психиатра, — вмешался адвокат Палыча. — Составленная за две недели до подписания завещания. Нина Андреевна Петрова признана вменяемой, дееспособной, отдающей отчет своим действиям.
— Эта справка могла быть получена обманным путем, — парировал адвокат истцов. — Ответчик сопровождал Петрову к врачу, мог повлиять на ее ответы.
— У вас есть доказательства? — спросила судья.
— Пока нет. Но мы настаиваем на проведении посмертной психолого-психиатрической экспертизы.
— Ходатайство принимается. Экспертиза будет назначена.
Палыч сжал кулаки. Экспертиза — это месяцы. Месяцы неопределенности, страха, ожидания.
— Кроме того, — продолжал адвокат истцов, — мы хотим обратить внимание суда на личность ответчика. Павел Сергеевич Нечаев, пятьдесят два года. Длительное время не имел постоянного места жительства, злоупотреблял алкоголем. Привлекался к административной ответственности за мелкое хулиганство, дважды — за появление в общественных местах в состоянии опьянения.
— Это было давно, — сказал Палыч. — Я не пью два года.
— Два года — это срок, — усмехнулся адвокат. — Но до этого вы пили двадцать лет. И за это время потеряли семью, работу, жилье, социальные связи. Вы были на дне. И вдруг появляетесь в жизни одинокой пожилой женщины, которая живет одна, нуждается в помощи, у которой есть квартира и сбережения. Вы уверены, что ваши мотивы были бескорыстны?
— Я не знал о деньгах, — сказал Палыч. — Она мне не говорила.
— Не говорила? А вы не спрашивали? Не интересовались? Не прикидывали в уме, сколько можно выручить за эту жилплощадь?
— Нет.
— Врете.
— Я не вру, — Палыч повысил голос. — Я вообще не знал, что у нее есть деньги. Она жила впроголодь. Доширак, гречка, хлеб с маргарином. Я думал, у нее пенсия — еда еле-еле. Если бы я знал про миллионы, я бы… я бы…
— Что бы вы сделали? — прищурился адвокат.
— Я бы уговорил ее потратить их на себя, — выдохнул Палыч. — На лекарства. На сиделку. На нормальную еду. На путевку в санаторий, о котором она мечтала. Она никогда не была на море, понимаете? Никогда. Всю жизнь работала, потом болела, потом муж умер, потом дети уехали. Она ничего себе не позволяла. Копила. Для кого — сама не знала. Для сына, думала. Для внучки. А они не пришли.
В зале стало тихо.
— Я не знал про деньги, — повторил Палыч. — И когда узнал — не поверил. А когда поверил — заплакал. Потому что она их копила сорок лет. Сорок лет отказывала себе во всем, чтобы оставить наследство. И оставила — мне. Человеку, который нашел ее в сугробе.
Он замолчал.
Судья смотрела на него.
— У вас есть что добавить, свидетель? — спросила она.
— Нет, — сказал Палыч. — Я всё сказал.
---
Вызвали Светлану.
Она вошла, робея, прижимая к груди сумку. Села на стул, сцепила руки.
— Представьтесь, пожалуйста.
— Светлана Игоревна Кравцова, тридцать семь лет, соседка снизу, квартира тридцать два.
— Вы знакомы с ответчиком?
— Да. То есть нет. То есть я знаю Павла Сергеевича. Он жил у Нины Андреевны два года. Я часто заходила, помогала по хозяйству. Мы вместе чай пили.
— Что вы можете сказать об их отношениях?
Светлана помолчала.
— Он ее очень любил, — сказала она. — Не как сиделку или домработницу, а как… как родного человека. Она болела, он ночами не спал, лекарства давал. У нее сердце шалило, так он научился давление мерить, уколы делать. Она его Палычем звала, а он ее — Нина Андреевна. Или просто «бабка», но ласково так, по-доброму.
— Вы видели, чтобы он оказывал на нее давление? Принуждал к чему-то?
— Да вы что! — Светлана даже возмутилась. — Она им вертела как хотела. «Палыч, принеси то, Палыч, подай это, Палыч, чайник забыл выключить, вечно ты витаешь в облаках». Он только улыбался и делал. Она была хозяйкой в доме. А он — благодарным гостем.
— Благодарным? — переспросил адвокат истцов. — Конечно! Ему же было за что её благодарить? Ему дали крышу над головой, кормили, поили. Он и должен был быть благодарным.
— Он и был, — ответила Светлана. — Только не за крышу. За то, что она в нем человека увидела. Он же рассказывал: до встречи с ней его никто не замечал. Люди проходили мимо, как мимо пустого места. А она заметила. Она его из сугроба вытащила, как он ее когда-то. Только она — не из снега. Из небытия.
Адвокат истцов усмехнулся.
— Поэтично. Вы случайно не литератор?
— Я медсестра, — сказала Светлана. — Я двадцать лет работаю с пожилыми людьми. Я видела, как умирают одинокие старики. И видела, как живут те, у кого есть рядом любящий человек. Нина Андреевна при нем жила, а не доживала. Это разница.
— Спасибо, свидетель. Вы свободны.
Светлана встала. Посмотрела на Палыча. Глаза у нее блестели.
— Держитесь, Павел Сергеевич, — сказала она. — Баба Нина за вас свечку поставила. Я знаю.
Она вышла.
---
Вызвали Валентину Ивановну Соколову — сестру Нины Андреевны.
Пожилая женщина, сутулая, с недовольным лицом. Села, сложила руки на груди.
— Вы приходились сестрой покойной?
— Да, родной сестрой. Мы с ней в одной деревне выросли, потом она в город уехала, а я там осталась. Виделись редко, но созванивались.
— Что вы можете сказать о психическом состоянии вашей сестры в последние годы?
— Она странная стала, — сказала Валентина Ивановна. — Замкнутая, нелюдимая. На звонки не всегда отвечала. Если отвечала — говорила неохотно, односложно. Я ей: «Нина, как дела?», а она: «Нормально». И всё. Раньше болтали по часу, а тут — минута, и гудки.
— Это признаки старческой депрессии, — подсказал адвокат истцов.
— Да, наверное, — кивнула Валентина Ивановна. — Я ей предлагала: приезжай ко мне в деревню, воздух, свой огород, а то одна в четырех стенах. Она отказывалась. Говорила: «Мне тут хорошо». А что хорошего? Квартира старая, денег нет, помощи никакой.
— Вы знали, что у нее живет посторонний мужчина?
— Знала. Она звонила, хвасталась: «У меня теперь помощник есть, Палыч, хороший человек, заботится». Я удивилась: откуда взялся? Она объяснила — спас он ее, из сугроба вытащил. Я не поверила. Подумала, сочиняет. Старые люди любят придумывать.
— А потом?
— А потом оказалось — правда. Когда она умерла, мне Сергей позвонил, рассказал про завещание. Я сразу поняла: этот Палыч ее обработал. Не иначе как зомбировал.
— Зомбировал? — переспросил адвокат Палыча. — Вы серьезно употребляете этот термин?
— А что? — огрызнулась Валентина Ивановна. — Сейчас такие технологии, гипноз, кодирование. Может, он ее загипнотизировал, она и подписала, не глядя.
— У вас есть доказательства?
— Нет. Но я сестру знала. Она при жизни никому ничего лишнего не давала. Деньги считала, каждую копейку откладывала. И вдруг — всё чужому человеку? Не верю.
— Спасибо, свидетель.
Валентина Ивановна встала, пошла к выходу. У двери обернулась, посмотрела на Палыча.
— Боженька тебя накажет, — сказала она. — За Нину накажет. Помяни мое слово.
Она вышла.
Палыч сидел, опустив голову. В зале гудели голоса.
— Суд удаляется на совещание, — сказала судья.
---
Они ждали в коридоре два часа.
Палыч сидел на скамейке, сжимая в руках папку. Рядом — адвокат, листал документы, делал пометки.
— Всё будет нормально, — сказал он. — Свидетели хорошие. Письмо сильное. Экспертиза, скорее всего, подтвердит вменяемость.
— А если нет? — спросил Палыч.
— Тогда будем обжаловать. Есть шансы.
— Я не про экспертизу, — сказал Палыч. — Я про то, что она сказала. Про Боженьку.
— Забудьте, — сказал адвокат. — Бабка старая, злая, ей ничего с сестры не капнуло, вот и бесится.
— А вдруг правда? — Палыч поднял глаза. — Вдруг я действительно ее обобрал? Не специально, не со зла, а просто… просто взял то, что мне не принадлежит? У нее сын есть, внучка. Может, они заслуживают больше, чем я?
— Она так решила, — сказал адвокат. — Не вы. Она.
— Она была старая и больная. Может, она не понимала?
— Понимала. Справка есть. Свидетели есть. Письмо есть. Она всё понимала.
Палыч замолчал.
— Я не хочу, чтобы ее проклинали, — сказал он. — Из-за меня. Пусть лучше квартиру забирают, только бы она там, на небе, не плакала.
— Не забирайте у нее последнюю волю, — жестко сказал адвокат. — Это единственное, что она вам оставила. Не деньги, не квартиру — решение. Она решила, что вы достойны. Не отказывайтесь от этого.
Палыч посмотрел на него. Адвокат отвел глаза.
— Моя бабушка, — сказал он тихо. — Она тоже всё соседке оставила. Мы с ней двадцать лет не общались. Я думал, она меня ненавидит. А она просто ждала, что я приду. Я не пришел. Когда узнал про завещание — хотел судиться. Мать отговорила. Сказала: «Она имела право. Ты не пришел — значит, не заслужил».
Он помолчал.
— Я до сих пор на кладбище к ней не хожу. Стыдно.
Палыч молчал.
— Не отказывайтесь, — повторил адвокат. — Это всё, что у вас есть. И у нее.
---
Судья огласила решение.
— С учетом представленных доказательств, свидетельских показаний и результатов психолого-психиатрической экспертизы, установившей, что гражданка Петрова Н.А. на момент составления завещания была дееспособна и отдавала отчет своим действиям, суд не находит оснований для признания завещания недействительным. В удовлетворении иска отказать в полном объеме.
Елена вскрикнула. Сергей побледнел. Кристина уткнулась в телефон.
— Это несправедливо! — закричала Елена. — Это возмутительно! Мы будем обжаловать!
— Ваше право, — равнодушно сказала судья. — Заседание окончено.
Она вышла.
Палыч сидел, не двигаясь. Он не слышал, что кричат истцы. Не слышал, как адвокат пожимает ему руку и говорит что-то ободряющее. Не слышал, как хлопают двери и стихают голоса.
Он сидел и смотрел на деревянную панель перед собой.
— Бабка, — прошептал он. — Ты слышишь? Я выиграл. То есть мы выиграли. Ты выиграла. Я не отдал. Как ты просила.
Он достал из кармана письмо. Развернул. Прочитал последние строки:
«Ты не чужой, Палыч. Ты родной. Самый родной, кто у меня был. Спасибо тебе за всё».
— Это тебе спасибо, — сказал он. — За всё спасибо.
---
Через неделю он получил свидетельство о праве на наследство.
Квартира. Счета. Четыре миллиона триста тысяч рублей.
Он сидел на кухне, разложив перед собой бумаги, и не знал, что с ними делать.
— Нина Андреевна, — сказал он. — Я столько денег в руках не держал. Даже не представляю, как они выглядят. Я всю жизнь с зарплаты на зарплату, а потом вообще без денег, на помойках. А тут — миллионы.
Он помолчал.
— Я их не пропью, ты не думай. Я слово дал. Но что с ними делать — не знаю. Квартиру оставлю себе, тут жить буду. А деньги… может, на благотворительность? Или в банк положить? Или тебе на памятник потратить?
Он посмотрел на икону в углу. Спаситель смотрел на него молча.
— Ты бы сказала, — вздохнул он. — Ты всегда знала, как правильно. А я не знаю.
Часы с кукушкой прокуковали двенадцать.
— Ладно, — сказал он. — Подумаю.
---
Родственники не сдались.
Они подали апелляцию. Потом кассацию. Потом еще одну кассацию. Палыч ходил на заседания, слушал одни и те же обвинения, смотрел на злые лица Елены, на виновато-упрямое лицо Сергея, на равнодушное — Кристины.
Каждый раз суд оставлял решение в силе.
— Вы устали? — спросил адвокат после четвертого заседания.
— Устал, — признался Палыч. — Но не отстанут же.
— Не отстанут. Пока деньги не кончатся. У них адвокат дорогой, но они уже на кредиты сели. Еще пара проигрышей — и отстанут.
— А у меня деньги не кончатся? — спросил Палыч. — На адвоката.
— У вас — не кончатся, — улыбнулся адвокат. — Вы обеспеченный человек.
— Я не обеспеченный, — сказал Палыч. — Я просто хранитель. Она мне доверила. Я должен распорядиться правильно.
— И как вы распорядитесь?
— Не знаю еще. Думаю.
---
Он думал долго.
Ходил по квартире, переставлял вещи, мыл полы, поливал герань. Часы с кукушкой чинил — они снова встали, пришлось вызывать мастера. Мастер сказал: механизм старый, деталей не найти, проще новые купить.
— Не надо новые, — сказал Палыч. — Почините эти. Сколько скажете.
Мастер починил.
Вечером Палыч сидел на кухне, слушал, как кукушка отсчитывает время, и думал.
«Она любила эти часы. Коля привез из Германии, еще в пятьдесят каком-то. Трофейные. Дорогие. Она говорила: "Когда кукушка кукует, Коля будто рядом"».
Он посмотрел на икону.
— Я знаю, что делать, — сказал он. — Ты одобришь.
---
Он пришел к нотариусу через месяц.
— Я хочу оформить дарственную, — сказал он.
— На кого? — спросила нотариус.
— На Кристину Сергеевну Петрову. Внучку Нины Андреевны.
Нотариус подняла брови.
— Вы уверены?
— Уверен.
— Это ваше право. Но я обязана предупредить: одаряемая и ее родители подавали на вас в суд, пытались оспорить завещание и лишить вас наследства. Они ваши противники.
— Знаю.
— И вы хотите подарить им квартиру?
— Не квартиру, — сказал Палыч. — Деньги. Полтора миллиона. На учебу. Она же в институт поступала, ей репетиторы нужны были. Нина Андреевна ей тридцать тысяч переводила. Мало. Пусть будет полтора. На нормальное образование.
Нотариус молчала.
— Это ее внучка, — сказал Палыч. — Ее кровь. Нина Андреевна ее любила. Фотографии в альбоме хранила, каждый год подписывала: «Кристине 5 лет», «Кристине 7 лет», «Кристине 10 лет». Последняя — в 15. Потом перестали присылать. Она всё равно хранила.
Он помолчал.
— Я не отдам квартиру, — сказал он. — Тут я живу. И герань. И часы с кукушкой. Но деньги… деньги ей не нужны были. Она копила для внучки. Пусть внучка и получит.
— Вы понимаете, что они не скажут вам спасибо? — спросила нотариус. — Они примут это как должное. Или решат, что вы испугались и решили откупиться.
— Мне не нужно спасибо, — сказал Палыч. — Мне нужно, чтобы Нина Андреевна была спокойна.
Нотариус посмотрела на него долгим взглядом.
— Хорошо, — сказала она. — Готовьте документы.
---
Кристина получила перевод через неделю.
Палыч не звонил, не писал, не сообщал. Просто оформил дарственную, перевел деньги и забыл.
Она позвонила сама.
— Это вы? — голос растерянный, неловкий. — Павел Сергеевич?
— Я, — сказал Палыч.
— Я… это Кристина. Внучка Нины Андреевны.
— Знаю.
— Вы мне деньги перевели? Полтора миллиона?
— Да.
— Зачем?
Он помолчал.
— Бабушка копила, — сказал он. — Тебе. На учебу. Я решил — отдам.
— Но вы же могли… — она запнулась. — Вы не обязаны.
— Обязан, — сказал он. — Она тебя любила. Я при ней был, знаю. Она твои фотографии перебирала, плакала. Спрашивала: «Как там Кристина? Учится? Не болеет? Счастлива?» Я не знал, что отвечать. А теперь знаю.
Кристина молчала.
— Я не прошу меня прощать, — сказал Палыч. — Я просто отдаю то, что ей принадлежало. То, что она тебе предназначила. Мне это не нужно. У меня всё есть.
— Что у вас есть? — тихо спросила Кристина.
— Квартира, — сказал он. — Герань на подоконнике. Часы с кукушкой. Ее письмо. И память.
Она заплакала в трубку.
— Я к ней не приезжала, — сказала она. — Пять лет не приезжала. Думала, она вечная. Думала, успею. А она взяла и умерла.
— Она не обижалась, — сказал Палыч. — Она говорила: «Молодые, у них своя жизнь. Не до стариков». Не обижалась. Ждала.
— Простите меня, — сказала Кристина. — Пожалуйста.
— Не у меня прощения проси, — ответил он. — У неё.
Она помолчала пару минут.
— Можно я приеду? — спросила она. — На могилу. И к вам. Посмотреть, где она жила.
— Приезжай, — сказал Палыч. — Герань покажу. Часы с кукушкой. Она любила, когда гости приходят. Я чай с печеньями вам дам.
---
Кристина приехала в субботу.
Стояла в прихожей, не зная, куда деть руки. Дорогая куртка, модные сапоги, яркий макияж — и растерянные, испуганные глаза.
— Проходите, — сказал Палыч. — Раздевайтесь.
Она разделась. Прошла в комнату. Села на диван, тот самый, старый, продавленный, на котором Нина Андреевна сидела, когда смотрела телевизор.
— Здесь всё по-другому, — сказала она. — Ремонт, обои новые. А диван старый.
— Она на этом диване умерла, — сказал Палыч. — Не захотела в больницу. Сказала: дома хочу. Я рядом сидел, за руку держал.
Кристина заплакала.
— Я не приехала, — шептала она. — Я на похороны не приехала. Мама сказала: нечего там делать, сама разберется. Я и послушала.
— Ты не виновата, — сказал Палыч. — Молодая еще. Не понимала.
— Я всё понимала! — вдруг крикнула она. — Я просто трусиха! Я боялась, что она меня будет ругать, что я не звоню, не приезжаю. А она бы не стала ругать. Она никогда не ругала. Она только спрашивала: «Как у тебя дела, Кристиночка?» И всё.
Она плакала, закрыв лицо руками.
Палыч сидел рядом. Не утешал, не гладил по голове. Просто ждал.
— Я все деньги потрачу на учебу, — сказала Кристина сквозь слезы. — Честно. Я магистратуру закончу, потом аспирантуру. Бабушка хотела, чтобы я ученой стала. Она говорила: «Ты у меня умная, Кристина, ты далеко пойдешь». Я пойду. Ради нее.
— Пойдешь, — кивнул Палыч. — Я знаю.
Она вытерла слезы. Посмотрела на икону в углу.
— Это бабушкина?
— Ее. Еще от ее бабушки досталась. Старинная.
— Вы верующий?
— Не знаю, — честно сказал Палыч. — Раньше не верил. А теперь… теперь иногда кажется, что кто-то есть. Кто-то, кто нас слышит.
— Вы про Бога?
— Про Него, — кивнул Палыч. — Или про нее. Про бабушку Нину.
Кристина улыбнулась сквозь слезы.
— Можно я иногда буду приезжать? — спросила она. — Не часто, не буду мешать. Просто посидеть, цветы полить. Она любила цветы.
— Приезжай, — сказал Палыч. — Герань поливать надо раз в неделю. А я иногда забываю.
---
Она стала приезжать.
Сначала раз в месяц. Потом чаще. Садилась на кухне, пила чай с печеньем, рассказывала про учебу. Палыч слушал, кивал, задавал вопросы. Ему было интересно.
— А вы, Павел Сергеевич? — спросила она однажды. — Вы чем занимались до того, как… ну, до всего?
— Инженером был, — сказал он. — На заводе. Потом завод закрыли, я запил. Жена ушла, дочку забрала. Я и покатился.
— А сейчас? Работаете?
— Сторожем. В охране то есть. В том самом супермаркете, у которого бабушку нашел.
— Не хотите вернуться на завод?
— Куда? — усмехнулся он. — Завод снесли. Там теперь жилой комплекс.
— А на другой завод?
Он помолчал.
— Не знаю, — сказал он. — Боюсь, наверное. Вдруг не справлюсь? Я двадцать лет не работал по специальности. Все забыл.
— Не все, — сказала Кристина. — Такое не забывается. Вы умный.
Он посмотрел на нее. В ее глазах была не жалость — вера.
— Я подумаю, — сказал он.
---
Через полгода он устроился наладчиком оборудования на небольшой завод. Не инженером, конечно, — наладчиком. Но работа была по душе: станки, механизмы, шестеренки. Он ковырялся в них, чинил, настраивал, и время летело незаметно.
— Павел Сергеич, золотые руки, — говорил начальник цеха. — Вы бы к нам еще в нулевых пришли, мы бы вас озолотили.
— Я в нулевых пил, — отвечал Палыч. — Не до золота было.
— А сейчас?
— А сейчас — не пью, — улыбался он. — Мне бабка одна зарок дала.
---
Сергей позвонил через год.
— Здравствуйте, Павел Сергеевич, — сказал он. Голос был усталый, невраждебный. — Это Сергей Петров. Сын Нины Андреевны.
— Здравствуйте, — ответил Палыч.
— Я… я звоню не судиться. Мы отозвали все иски. Денег больше нет на адвокатов, да и смысла нет.
— Я знаю.
— Вы Кристине деньги перевели. Полтора миллиона. Она нам рассказала.
Палыч молчал.
— Зачем? — спросил Сергей. — Зачем вы это сделали? Мы же враги.
— Нина Андреевна не считала вас врагами, — сказал Палыч. — Она считала вас детьми. И внучку считала. Я просто отдал то, что ей предназначили.
Сергей молчал долго.
— Я к ней не приезжал, — сказал он. — Десять лет. Нет, больше. Двенадцать. Она умерла — я даже на похороны опоздал. Вы уже все организовали, когда мы приехали.
— Я знаю.
— Вы на меня злитесь?
— Нет, — сказал Палыч. — Не злюсь.
— А должны бы.
— Нина Андреевна не злилась. И я не буду.
Сергей всхлипнул. Коротко, сдавленно.
— Я дурак, — сказал он. — Я всю жизнь думал: мама вечная, мама никуда не денется, успею. А она взяла и умерла. И теперь я не могу ей сказать, что… что я ее…
Он замолчал.
— Она знала, — сказал Палыч. — Она всегда знала.
— Откуда вы…
— Я с ней два года прожил. Она вас ждала, Сергей. Каждый день ждала. Окно не занавешивала, чтоб видеть, как вы пойдете. Вы не шли. Но она всё равно ждала. Потому что мать.
Сергей заплакал в трубку. Громко, не стесняясь.
— Я приеду, — сказал он. — На могилу. Можно? Я правда не найду сам.
— Приезжайте, — сказал Палыч. — Я вас провожу. Покажу.
---
Они встретились на кладбище.
Сергей приехал один. Без Елены, без адвокатов, без претензий. Стоял у могилы, смотрел на памятник, на свежие цветы, на лавочку.
— Красиво тут, — сказал он. — Ухоженно.
— Я стараюсь, — ответил Палыч.
— Это вы памятник поставили?
— Я.
— Дорогой, наверное.
— Неважно.
Сергей опустился на колени перед могилой.
— Мама, — сказал он. — Прости меня, дурака. Я не знал, что так выйдет. Я думал, ты еще поживешь. Я думал, я успею… А ты не дождалась.
Он плакал, уткнувшись лицом в гранит.
Палыч стоял в стороне, не мешая.
— Я тебя любил, — говорил Сергей. — Я просто занят был. Работа, семья, кредиты. Я не специально. Я думал, ты знаешь, что я тебя люблю. А ты, наверное, не знала. Потому что я не говорил. Ни разу. Спасибо даже не сказал. За то, что родила, вырастила, выучила. Ничего не сказал. Прости меня, мама.
Он долго стоял на коленях. Потом встал, вытер лицо рукавом.
— Спасибо вам, — сказал он Палычу. — За всё. За маму. За Кристину. За то, что не возненавидели нас.
— Не за что, — ответил Палыч. — Я не умею ненавидеть. Бабка Нина отучила.
Они пошли к выходу. Молча, не глядя друг на друга.
У ворот Сергей остановился.
— Павел Сергеевич, — сказал он. — Вы говорите, мама вам квартиру оставила, потому что вы ее спасли. А я думаю, не поэтому.
— А почему?
— Потому что вы ее любили. По-настоящему. Не как сын, не как родственник, не как мужчина женщину, а как просто человек человека. Она это чувствовала. И ответила тем же.
Палыч молчал.
— Я завидую вам, — сказал Сергей. — Вы успели. А я — нет.
Он сел в машину и уехал.
Палыч остался один.
— Нина Андреевна, — сказал он в пустое небо. — Твой сын приходил. Прощения просил. Ты слышала?
Ветер качнул ветки деревьев. Солнце пробилось сквозь тучи.
— Слышала, — шепнул кто-то невидимый. — Спасибо тебе, Палыч.
---
Прошло три года.
В квартире Нины Андреевны всё было по-прежнему. Те же обои, та же герань на подоконнике, те же часы с кукушкой. Только фотографий прибавилось. На комоде стоял портрет Нины Андреевны — молодой, красивой, в белом платье. Рядом — фотография Кристины с дипломом. Она окончила магистратуру, поступила в аспирантуру. Писала диссертацию по истории.
Палыч гордился ею, как родной.
Кристина приезжала часто. Иногда с ночевкой, иногда просто на чай. Они сидели на кухне, пили чай с печеньем, разговаривали.
— Павел Сергеевич, — спросила она однажды. — А вы счастливы?
Он задумался.
— Не знаю, — сказал он. — Наверное, да. У меня есть дом, работа, ты есть. Герань цветет. Часы ходят. Чего еще?
— Семья, — сказала она. — У вас же была семья. Жена, дочь. Вы их не искали?
Он помолчал.
— Искал, — сказал он. — В первые годы, когда из больницы вышел. Ходил по старым адресам, звонил. Жена замуж вышла, уехала куда-то. Дочка… дочка фамилию сменила. Не захотела меня знать. Я и отстал.
— Может, еще найдете?
— Зачем? — усмехнулся он. — У них своя жизнь. Я там чужой.
— Вы не чужой, — сказала Кристина. — Вы мой… ну, не знаю. Друг. Семья.
Он посмотрел на нее. Глаза защипало.
— Спасибо, — сказал он. — Это много для меня значит.
---
Зимой Кристина приехала с женихом.
Молодой человек, интеллигентный, в очках, преподаватель на кафедре. Стеснялся, краснел, говорил тихо.
— Очень приятно, Павел Сергеевич, Кристина много о вас рассказывала.
— Что рассказывала? — спросил Палыч.
— Что вы ее бабушку спасли. И ее саму — тоже.
Палыч смутился.
— Я никого не спасал, — сказал он. — Я просто мимо не прошел.
— Это и есть спасение, — улыбнулся молодой человек.
Они пили чай, смотрели фотографии, слушали кукушку. Кристина сияла. Палыч смотрел на нее и думал: «Вот, Нина Андреевна, внучка твоя замуж выходит. Хороший парень, интеллигентный. Ты бы рада была».
Вечером, проводив гостей, он сидел на кухне и смотрел на икону.
— Я всё сделал правильно? — спросил он. — Ты не сердишься?
Спаситель молчал. Но в комнате было тепло и тихо, и Палычу вдруг стало спокойно.
— Не сердишься, — сказал он. — Я знаю.
Он лег спать. Часы прокуковали одиннадцать.
Снилась ему Нина Андреевна. Молодая, в белом платье, с косой, уложенной короной. Она улыбалась и протягивала к нему руки.
— Спасибо, Палыч, — говорила она. — За всё спасибо. Я знала, что ты справишься.
— Я не подвел, бабка, — ответил он. — Я слово держу.
— Знаю, — кивнула она. — Отдыхай. Ты заслужил.
Она погладила его по голове и исчезла.
Палыч проснулся утром с улыбкой.
---
Он прожил в этой квартире еще двадцать лет.
Провожал Кристину в загс, нянчил ее детей, учил их ухаживать за геранью и заводить часы с кукушкой. Дети звали его дедушкой. Он не возражал.
Когда он умер, Кристина нашла в его бумагах завещание.
Квартиру и все сбережения он оставлял ей — внучке Нины Андреевны, единственному родному человеку, который у него остался.
В конверте лежало письмо.
- Кристиночка,
ты прочитаешь это, когда меня не станет. Не плачь. Я пожил хорошо, напоследок — очень хорошо. Это мне подарила твоя бабушка.
Ты часто спрашивала: почему я не искал свою семью, свою дочь? Я отвечал: не надо. А на самом деле — боялся. Боялся, что они меня не простят. Боялся, что я для них — чужой. А потом я понял: семья — это не кровь. Семья — это те, кто не проходит мимо.
Ты стала мне семьей, Кристина. И бабушка твоя стала. И даже твой отец, который сначала врагом был, а потом пришел на могилу прощения просить — тоже семья. Потому что он смог признать ошибки. Это дорогого стоит.
Я оставляю тебе квартиру. Здесь каждая вещь — память. Герань не забывай поливать. Часы заводи раз в неделю. И бабушкину икону береги — она еще от ее деда, старинная, намоленная.
Ты у меня умница, Кристина. Я тобой горжусь. Будь счастлива.
Твой Палыч.
---
Кристина похоронила его рядом с Ниной Андреевной.
Два памятника под одной березой. Две жизни, встретившиеся на краю гибели. Два человека, которые спасли друг друга.
Она приходила сюда каждую неделю. Садилась на лавочку, разговаривала.
— Бабушка, — шептала она. — Павел Сергеевич. Я диссертацию защитила. Стала кандидатом наук. Вы обещали, что я далеко пойду. Я иду.
Ветер качал ветки березы. Где-то далеко куковала кукушка.
— Я вас не подведу, — говорила Кристина. — Никогда не подведу. Потому что вы научили меня главному: нельзя проходить мимо.
Она вставала, поправляла цветы и уходила.
А на могилах лежали свежие гвоздики. Красные, как кровь. Белые, как снег. И герань в маленьких горшочках, которую она приносила каждую весну.
Потому что обещала.
---КОНЕЦ---
Понравился? Если рассказ интересный, напишите в комментариях, ладно? Тогда будет больше на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
Начало по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...