Она упала в сугроб, и сотни людей прошли мимо. Не прошёл только тот, от кого никто не ждал помощи
Нина Андреевна проснулась в пять утра.
Не потому, что выспалась. Она вообще плохо спала последние годы. Просыпалась от тишины. Раньше, когда Коля был жив, он храпел, ворочался, бормотал во сне. Она злилась, толкала его в бок, а утром ворчала: «Опять всю ночь как трактор». А он смеялся, обнимал ее, говорил: «Привыкай, Нинка, это я тебе серенады пою».
Теперь серенад не было. Была тишина. Такая густая, что уши закладывало.
Она полежала немного, глядя в потолок. На потолке была трещина. Год назад она вызвала мастера, тот сказал: «Панель старая, дом скоро расселять будут, чего чинить?» И не починил. Трещина осталась. Нина Андреевна привыкла.
Вставать не хотелось. Тело ныло — к непогоде. К непогоде всегда ныло. Коля говорил: «Ты у меня барометр, Нинка. Если колено крутит — жди снега».
Она посмотрела в окно. За окном было серо, сыро, и крупные редкие снежинки падали на карниз. Колено крутило. Значит, снег.
— Ну вот, Коль, — сказала она в пустоту. — Твой барометр еще работает. А ты где?
Пустота не ответила.
Она села, свесила ноги. Тапочки стояли на месте — старые, войлочные, еще Колины. Она носила их сама, потому что свои износились, а новые покупать — зачем? Она же никуда не ходит. Только в магазин.
Да, в магазин. Хлеб кончился. Молоко кончилось. И печенье, кажется, тоже.
— Надо идти, — сказала она вслух. — Нина, вставай. Надо.
Она встала. Медленно, держась за стену. Голова закружилась, но она привыкла. Постояла, переждала. Пошла на кухню.
На кухне было холодно. Батареи грели еле-еле — управляющая компания экономила, а жаловаться она не умела. Коля умел: звонил, ругался, стучал кулаком по столу. Она просто терпела. Натянула поверх ночной рубашки старую кофту, поверх кофты — платок пуховый, тот самый, оренбургский, еще мамин.
Мама умерла двадцать лет назад. Платок помнил мамины руки.
— Мама, — сказала Нина Андреевна, ставя чайник. — Ты там, наверное, с папой. И с Колей. У вас там хорошо, да? А я тут мучаюсь. Одна. Никому не нужная.
Чайник закипел. Она налила кипяток в чашку, бросила пакетик. Достала хлебницу — там лежал последний кусочек, черствый, с вечера. Пожевала.
Надо идти.
Она одевалась долго, с передышками. Колготки, теплые штаны, юбка шерстяная сверху — она уже не стеснялась, что это некрасиво. Кому смотреть? Валенки — старые, но сухие. Пальто — то самое, темно-синее, почти черное, купленное еще при Коле, в ГУМе, тридцать пять лет назад. Тогда оно было модное, с поясом. Пояс потерялся, пуговицы она перешивала дважды. Худела. Но пальто было теплое, плотное, драповое. Она его любила.
Платок повязала поверх шапки. Так теплее. Взяла сумку-тележку — не потому, что много планировала купить, а потому что опираться удобно. И ключи. И кошелек.
В кошельке лежало три тысячи. Пенсия пришла позавчера. Она сняла все — хотела заплатить за коммуналку и купить продуктов на месяц. Коммуналка — две с половиной. Остальные на продукты. Останется пятьсот рублей.
«Ничего, — подумала она. — До следующей пенсии дотяну. Хлеб, молоко, крупа. Мясо мне уже не надо, зубы плохие. Яиц купить. И печенье к чаю».
Она закрыла дверь.
Лифт не работал третью неделю. Объявление висело: «Уважаемые жильцы, ведутся ремонтные работы». Никто не вел. Она спускалась пешком, держась за перила. Пятый этаж. Четыре лестничных пролета. Раньше она пробегала их за минуту. Потом пять минут. Теперь — минут пятнядцать, с остановками.
— Бог в помощь, Нина Андреевна! — крикнула снизу соседка из третьей квартиры, Светлана. Молодая, с коляской.
— Спасибо, Светочка, — ответила она, не поднимая головы. Стыдно было, что она такая старая, такая медленная, такая ненужная.
На улице морозило. Снег падал и тут же таял — было около нуля, скользко, гадко. Она поставила тележку на колеса и медленно побрела к магазину.
Магазин был через дорогу. Раньше, до перестройки, здесь был гастроном, потом его закрыли, потом открыли маленький продуктовый ларь, потом его снесли, потом построили новый супермаркет — стеклянный, яркий, с музыкой внутри. Нина Андреевна не любила туда ходить. Там было слишком светло, слишком громко, и кассирши молодые смотрели на нее с раздражением, потому что она долго доставала мелочь и не умела пользоваться терминалом самообслуживания.
Но другой магазин был далеко. Приходилось ходить сюда.
Она переходила дорогу.
Светофор мигал зеленым. Она ускорила шаг, насколько могла. Нога скользнула.
Нет, не скользнула. Поехала.
Она почувствовала это за секунду — как тело теряет равновесие, как тележка уходит в сторону, как мир наклоняется, медленно, неумолимо. Она попыталась схватиться за воздух.
— Ой, — сказала она. Тихо, удивленно.
И упала.
Сначала удар — острая боль в бедре, такая сильная, что потемнело в глазах. Потом снег — холодный, мокрый, ледяная каша набилась в рот, в нос, за воротник. Она лежала на боку, на краю тротуара, в высоком сугробе, сделанном дворником.
— Ай, — выдохнула она.Ничего не было видно, темнота из-за глубокого снега.
Попыталась встать. Оперлась рукой о снег, провалилась ещё глубже — и боль снова ударила, рванула от бедра куда-то в живот, в грудь, в горло.
— Не могу, — прошептала она. — Господи, не могу.
Она опустилась в сугробе почти до земли уже. И замерла.
Надо кричать. Надо позвать на помощь.
Она открыла рот. Но вокруг рта и головы был один снег. Как будто её накрыло лавиной, только она сама упала в эту лавину всем телом.
— Помо… — голос сорвался. Вышло сиплое, шипящее, как у прокуренной старухи. Она никогда не курила. Это старость. Это слабость. Это отчаяние.
— Помогите, — попыталась снова.
Никто не услышал.
Она лежала в сугробе. Пальто,в сугробе почти не виднелось, сливалось с мокрым снегом, с тенями. Ее почти не было видно — чуть заметное темное маленькое пятно на сером фоне снежной кучи.
Мимо прошли первые люди.
— Смотри, что это валяется, — сказал женский голос.
— Мешок, — ответил мужской. — Бомжи кидают.
— Фу, — сказал женский.
Шаги удалились.
Нина Андреевна попыталась пошевелить рукой. Поднять голову. Но боль скрутила ее, прижала к земле.
— Я не мусор, — прошептала она. — Я человек.
Снег лез её в рот и на всё лицо, таял, стекал по щекам. Она хотела убрать его, но не могла. Руки не слушались.
Вторые люди.
— Бабка лежит, — сказал подростковый голос. Мальчик лет двенадцати.
— Идем, — дернула его за рукав девочка. — Пьяная, наверное.
— А вдруг ей плохо?
— В полицию позвоним. Идем отсюда.
— Я позвоню.
— Не позорься.
Шаги затихли.
Нина Андреевна лежала и смотрела через снежный сугроб как ей казалось на небо. Серое, низкое, бесконечное.
«Никто не придет, — подумала она. — Вот так и умру. Прямо здесь, в сугробе, как мешок с мусором. Даже не найдут до весны. Снегом ещё заметет. А весной дворник увидит — ой, бабка лежит. Или даже не бабка, а скелет, мумия, что осталось».
Ей стало страшно.
Не смерти. Она смерти не боялась. Коля там, мама, папа — встретят, наверное. Она боялась, что умрет прямо сейчас, и никто не узнает. Что сын не приедет. Что внуки не приедут. Что соседка Светлана постучит через неделю — мол, Нина Андреевна, я молоко брала, вернуть забыла, — а дверь заперта, и тишина.
И найдут ее не здесь, в сугробе, а дома, на кровати, через месяц. Или два. Или три.
— Коля, — заплакала она. — Колечка, забери меня. Я устала.
Коля молчал. Небо молчало. Снег падал.
Третьи люди.
Четвертые.
Пятые.
Она перестала их считать. Перестала шептать «помогите». Просто лежала, чувствуя, как холод поднимается от ног к груди. Валенки промокли. Пальто набухло от воды. Кофта под пальто — мокрая. Тело переставало чувствовать боль, переставало чувствовать холод, переставало чувствовать вообще что-либо.
«Сейчас засну, — подумала она. — И всё. Только бы не больно».
— Коля, — позвала она в последний раз.
И закрыла глаза.
---
— Бабуль. Бабуль, слышишь меня?
Кто-то тянул ее за плечо. Грубо, сильно.
Она открыла глаза.
Над ней стоял человек. Нет, не стоял — сидел на корточках, склонившись, откапывая от снега. Лохматый, небритый, вонючий с перегаром, в рваном пуховике, из дыр которого лезли перья. Шапка — старая, ушанка с оторванным ухом. Руки черные, в болячках, в цыпках.
Бомж.
— Бабка, ты живая? — спросил он. Голос хриплый, прокуренный, но не пьяный. — Эй, не спи! Не вздумай спать, слышишь?
Она хотела ответить, но губы не шевелились. Только смотрела на него.
— Черт, — сказал он. — Где тут у тебя болит? Нога? Где живот? Упала, да?
Она мотнула головой. Да.
— Скорую надо, — он оглянулся по сторонам, словно ища кого-то. — Эй, люди! Человеку плохо! Скорую вызовите!
Мимо прошла женщина с зонтом. Отвернулась, сказав что-то типа "Алкашня". Ускорила шаг.
— Да что ж вы, за твари… — он выругался, полез в карман своего драного пуховика. Достал старый кнопочный телефон. Старый, перемотанный синей изолентой, но работающий. — Скорая? Бабка упала, лежит на тротуаре, у перекрестка. У магазина «Пятерочка». Да, без сознания почти. Да, старая. Давайте быстрей.
Он продиктовал адрес. Убрал телефон. Посмотрел на нее.
— Сейчас приедут, ей, — сказал он. Похлопал по щекам легонько. — Ты держись. Не спи, слышишь?
Она открыв глаза посмотрела на него.
— Как тебя зовут? — спросила она. Голос появился — тоненький, писклявый.
— Палыч, — ответил он. — А тебя как величать?
— Нина Андреевна.
— Красивое имя, — сказал он. — Нина. Мою жену Ниной звали. Бывшую. Давно.
Она смотрела на его руки. Черные, с обломанными ногтями. Они держали ее за плечи и не отпускали.
— Палыч, — сказала она. — Холодно.
— Знаю, — ответил он. — Потерпи. Сейчас приедут.
Он снял с себя пуховик. Дырявый, грязный, вонючий. И накрыл ее.
— Ты что? — прошептала она. — Замерзнешь.
— Я привычный, — усмехнулся он. — А ты не привыкла. Лежи.
Он остался в одной кофте — тонкой, казенной, с чужого плеча. И сидел рядом, не уходил. Снег падал на его лохматую голову, на оторванное ухо шапки, на худые плечи. Замерзая он начал дрожать.
— Палыч, — сказала она. — Ты почему не прошёл мимо?
Он помолчал. Потом ответил:
— А куда мне идти?
— Все проходят мимо.
— Я не все, — сказал он. — Я сам такой же. Лежал однажды. Никто не подошел. Три часа пролежал, сам встал. Еле дополз. Чуть не замёрз совсем. Бог спас. С тех пор… не прохожу.
Она смотрела на него. Снег падал. Лицо у Палыча было простое, грубое, с глубокими морщинами, с трехдневной щетиной, с красными от холода и недосыпа глазами. И она вдруг подумала: «Господи, вот он, ангел. Не в белых ризах, а в драном пуховике. Не с крыльями, а с обмороженными пальцами. Ангел с помойки». И ей стало чуточку теплее, в его пуховике и с мыслью какой ангел появился у неё и спас.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо тебе, Палыч.
Он отвернулся.
— Да ладно, — буркнул он. — Не за что.
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врачи выскочили, зацокали языками, забегали вокруг.
— Давно лежит?
— Не знаю, — сказал Палыч. — Я мимо шел, увидел.
— Вы родственник?
— Нет, я просто…
— Отойдите, не мешайте.
Его оттеснили. Он стоял в стороне, в тонкой кофте, с пуховиком в руках, и смотрел, как бабушку грузят на носилки.
— Давление низкое, пульс нитевидный, предварительно перелом шейки бедра, — говорил врач. — Везем в первую горбольницу.
— Я поеду? — спросил Палыч.
— Вы кто?
— Я… я нашел ее.
— Нашли и молодец. Спасибо. Дальше мы сами.
— Пуховик то отдайте, я ж замёрзну!
Носилки загрузили в машину. Двери захлопнулись.
— Бабка! — крикнул Палыч. — Нина Андреевна!
Она не слышала. Она уже была в забытьи.
Машина уехала.
Палыч постоял на тротуаре. Надел пуховик. Застегнулся. Посмотрел на следы от колес на снегу.
— Живи, — сказал он в пустоту. — Слышишь, бабка Нина? Живи.
И пошел в свой подвал.
Она очнулась в больнице.
Потолок белый, чистый, без трещин. Пахнет лекарствами и хлоркой. Рядом капельница, пикает аппарат, в коридоре шаги.
— Очнулась, — сказал женский голос. Медсестра, молодая, усталая. — Как самочувствие, бабушка?
— Где я? — спросила Нина Андреевна.
— В больнице. Операцию сделали. Шейка бедра — перелом со смещением. Вам эндопротез поставили. Теперь ходить будете. Не быстро, но будете.
— Сколько я здесь?
— Третьи сутки. Вы в реанимации были. Сейчас переведем в общую палату.
Третьи сутки. Она не помнила. Помнила только снег, боль и лицо над собой — лохматое, небритое, с красными глазами.
— Меня нашли, — сказала она. — Мужчина. В драном пуховике.
— Наверное, — равнодушно ответила медсестра. — В документации написано: доставлена с улицы, прохожий вызвал скорую. Имени нет.
— Его зовут Палыч.
— Хорошо. Скажете врачу.
Медсестра ушла.
Нина Андреевна лежала и смотрела в белый потолок. Трещин не было. Боль утихала — кололи обезболивающее. Мысли текли медленно, как патока.
«Палыч. Он меня спас. Он не прошел мимо. А все прошли. Дети мои прошли. Внуки прошли. Соседи прошли. А бомж — не прошел».
Она заплакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по вискам, в уши, на подушку.
«Коля, — думала она. — Коля, ты видел? Там, наверху, ты всё видишь. Ты знаешь, кто меня спас. Спасибо тебе, Коля. Это ты мне его послал, да?»
Ответа не было. Но ей показалось, что где-то далеко, за белым потолком, за серым небом, за всеми трещинами и морозами, кто-то вздохнул с облегчением.
«Жива, Нинка. Жива. Молодец».
---
В палате было четыре койки. Соседки — две бабушки и одна молодая женщина, сбитая машиной. Бабушки обсуждали внуков, цены на гречку и новую медсестру, которая грубит.
— А ваши когда придут? — спросила Нину Андреевну баба Зоя, лежащая напротив.
— Не знаю, — ответила Нина Андреевна. — Я не звонила еще.
— Как не звонили? — удивилась баба Зоя. — У вас что, детей нет?
— Есть. Сын. И внучка.
— А чего не звонят?
Нина Андреевна промолчала. Баба Зоя поняла, крякнула и отвернулась к стене.
Вечером она попросила телефон у медсестры. Старенький кнопочный, с разбитым экраном, который она носила в кармане пальто. Пальто забрали в камеру хранения, телефон отдали.
Она набрала номер сына.
Гудок. Два. Три. Четыре.
— Алло? — голос сонный, недовольный. Вечер же, чего звонят?
— Сережа, — сказала она. — Это мама.
— Мам? — голос изменился. — Ты чего? Случилось что?
— Я в больнице, сынок. Упала, ногу сломала. Операцию сделали.
Пауза. Длинная, тяжелая.
— В какой больнице? — спросил он.
— В первой горбольнице. Травматология, палата 408.
— Я… я завтра приеду. Завтра точно. Сейчас поздно.
— Конечно, сынок. Завтра так завтра.
— Ты держись, мам.
— Держусь.
Положила трубку.
Она знала, что не приедет. Не завтра. Не послезавтра. Вообще. Сережа обещал приехать три года назад, когда она лежала с пневмонией. Не приехал. Обещал два года назад, когда ей вырезали желчный. Не приехал. Обещал в прошлом году, на 8 Марта — просто зайти, на час, чаю попить. Не пришел.
Она не обижалась. Он занятой, у него работа, семья, ипотека. Москва близко, а денег на билет нет — так он говорит. Хотя от Москвы до нее три часа на электричке. Триста рублей.
Не приедет. Она знала.
Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала о Палыче.
Где он сейчас? В своем подвале? Мерзнет? Есть ли у него что поесть? Она помнила, как он отдал ей свой пуховик и сидел в одной кофте на снегу. Как у него тряслись плечи.
«Господи, — думала она. — Я даже спасибо ему не сказала. Толком. Я только имя спросила. А он меня спас. Он мне жизнь подарил».
Она вспомнила, как лежала в сугробе и люди проходили мимо. Мешок, мусор, бомжи кидают. А он, сам бомж, подошел. Не побрезговал. Не прошел.
— Коля, — шептала она в подушку. — Я должна его найти. Должна отблагодарить. Как — не знаю. Но должна.
---
Через неделю ее выписали.
Ходила она с трудом, на костылях. Врач сказал: разрабатывать надо, ходить, не лежать. Дома — обязательно ходить, понемногу, каждый день.
Сережа не приехал. Даже не перезвонил.
Она собрала вещи, вызвала такси (потратила последние пятьсот рублей), поехала домой.
Квартира встретила ее тишиной и холодом. Батареи чуть теплые. На столе — записка от Светланы: «Нина Андреевна, я вашу тележку из магазина принесла, она у входа стояла. Выздоравливайте».
Тележка стояла в углу прихожей. В ней лежал кошелек. Все три тысячи были на месте. Нина Андреевна села на табуретку и заплакала.
— Люди добрые, — шептала она. — Люди добрые… Спасибо.
---
Прошел месяц.
Она училась жить заново. Костыли, боль, одиночество. Холодильник пустел, она экономила, доедала гречку, сваренную на три дня вперед. В поликлинику ходила сама — ползком, с остановками. Соседка Светлана иногда забегала: молока принести, хлеба купить. Нина Андреевна отказывалась, стеснялась, но Светлана не слушала.
— Вы не стесняйтесь, — говорила она. — У меня бабушка тоже одна живет, в Саратове. Я помочь не могу, далеко. Так хоть вам помогу.
Нина Андреевна благодарила. И плакала. Теперь она плакала часто — от любой доброты. От улыбки медсестры. От теплого хлеба, который принесла Светлана. От случайного «будьте здоровы» в автобусе.
Раньше она этого не замечала. Раньше ей казалось, что мир — серый, равнодушный, холодный. А теперь она видела иначе.
Потому что в этом мире нашелся один человек, который не прошел мимо.
И она должна его найти.
---
Она искала Палыча два месяца.
Сначала спросила у Светланы: не знаешь ли, где здесь бездомные обитают? Светлана испугалась: зачем вам, Нина Андреевна, они же опасные. Нина Андреевна покачала головой: нет, Светочка, он не опасный. Он меня спас.
Светлана вздохнула, пообещала узнать. Узнала: есть подвал в соседнем дворе, там несколько человек живут. Но их постоянно гоняют, милиция приезжает, они перебираются.
Нина Андреевна оделась, взяла костыли и пошла.
Подвал был завален снегом. Вход с торца дома, железная дверь, сорванный замок. Внутри темно, сыро, пахнет плесенью, мочой и горелым.
— Палыч! — крикнула она. — Палыч, ты здесь?
Тишина.
Из темноты вышел мужчина. Другой, не Палыч. Молодой, с мутными глазами, трясущимися руками.
— Чего надо, бабка?
— Я Палыча ищу. Который здесь живет.
— Нет его. Свалил куда-то. Месяц как не появлялся.
— А куда?
— А шут его знает. Может, на вокзал подался. Может, замерз где.
У нее оборвалось сердце.
— Замерз? — переспросила она.
— Да мало ли, — махнул рукой мужчина. — Зима, бабка. Не все доживают.
Она вышла из подвала, села на лавочку. Руки дрожали.
— Господи, — шептала она. — Только не это. Только не он. Он же хороший. Он же меня спас. За что ему?
Она сидела долго. Снег падал на ее платок, на плечи, на костыли. Она не замечала.
— Не замерз, — сказала она вслух. — Не мог он замерзнуть. Я его найду.
---
Она искала везде.
На вокзалах, в переходах, у мусорных баков, в подворотнях. Люди смотрели на нее косо: старая бабка с костылями шарится по помойкам, ищет бомжа. Тронулась умом, наверное.
Она не обращала внимания.
— Вы не видели такого? — спрашивала она. — Палыч, лет пятьдесят, лохматый, в драном пуховике с перьями, шапка с оторванным ухом.
— Не, бабуль, не видели.
— Не до тебя, — говорили другие. — Отстань.
Она не отставала.
Прошел месяц. Второй. Третий.
Она уже почти отчаялась.
---
Она нашла его в мае.
Он сидел у входа в тот самый супермаркет, у которого она упала. Там, где был сугроб, теперь асфальт, сухой и чистый. Весна, тепло, почки на деревьях.
Он сидел на картонке, с протянутой рукой. Пуховик тот же, но зашитый. Следы перьев заправлены внутрь, дыры замотаны синей изолентой. Шапка — та же, с оторванным ухом.
— Палыч, — сказала она.
Он поднял голову. Посмотрел. Не узнал.
— Бабуль, подай сколько не жалко, — сказал он механически.
— Палыч, — повторила она. — Это я. Нина Андреевна. Та, которую ты из сугроба вытащил.
Он всмотрелся. И узнал.
— Бабка? — удивился он. — Ты живая?
— Живая, — улыбнулась она. — Ты меня спас, Палыч. Я тебя полгода почти ищу.
Он смутился. Опустил глаза.
— Да ладно, — сказал он. — Я ничего такого не сделал. Просто мимо шел.
— Ты не прошел мимо, — сказала она. — Ты единственный не прошел.
Она села рядом с ним на картонку. Костыли поставила рядом. Люди проходили мимо, смотрели на странную пару — старая бабка и бомж, сидят рядком, разговаривают.
— Палыч, — сказала она. — У меня к тебе дело есть.
— Какое дело? — насторожился он.
— Пойдем со мной.
— Куда?
— Ко мне домой. Я тебя чаем напою.
Он засмеялся. Горько, коротко.
— Бабка, ты чего? Я бомж. Мне стыдно идти в квартиру. Да и менты заберут.
— Никто не заберет, — твердо сказала она. — Я хозяйка квартиры. Я приглашаю. Пойдем.
Он смотрел на нее долго. В глазах было недоверие, надежда, страх.
— Зачем тебе это? — спросил он.
— Ты меня спас, — ответила она. — Теперь я тебя спасу.
Он молчал.
— Не надо меня спасать, — сказал он наконец. — Я уже всё. Списанный материал.
— Ничего ты не всё, — она взяла его за руку. Черную, грязную, обветренную руку. — Ты не только не всё. Ты только начал. Пойдем.
Он встал. Собрал свои нехитрые пожитки, картонку, пакет с вещами.
— Чай, говоришь? — спросил он.
— Чай, — кивнула она. — С печеньем.
— С печеньем я люблю, — сказал он с улыбкой. — Сладкое.
— У меня есть, — ответила она. — Я специально купила. На всякий случай.
Он улыбнулся. Впервые за весь разговор.
— Ну, веди, — сказал он. — Нина Андреевна.
И она повела.
---
В квартире он стоял в прихожей и не знал, куда деть руки.
— Ты проходи, — сказала она. — Чего стоишь?
— Грязный, — ответил он. — Я насвинячу.
— Ничего, — она махнула рукой. — Полы помоем. Иди на кухню.
Он прошел. Сел на табурет. Огляделся. Кухня маленькая, бедная, чистая. На подоконнике герань. На стене — старые часы с кукушкой. В углу — икона.
— Ты верующая? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила она. — Раньше не верила. А теперь… теперь, наверное, да.
— Во что веришь?
— В добро, — сказала она. — В то, что оно не умирает. И в то, что за него надо платить.
Она поставила чайник. Достала печенье. Налила чай.
— Палыч, — сказала она. — У меня к тебе предложение.
— Какое?
— Переезжай ко мне.
Он поперхнулся чаем. Закашлялся.
— Ты с ума сошла? — выдохнул он. — Бабка, ты в своем уме?
— В своем, — спокойно ответила она. — У меня комната лишняя есть. Я одна. Мне тяжело. Помощник нужен. А ты хороший человек. Я знаю.
— Я бомж, — сказал он. — Я пью.
— Пьешь?
— Пил. Месяц не пью. Но вообще — пью. От нервов.
— А сейчас почему не пьешь?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Денег нет.
— А если будут?
Он посмотрел на нее. Долго, тяжело.
— Не знаю, — сказал он. — Наверное, опять запью.
— Не запьешь, — сказала она. — Я не дам.
Он усмехнулся.
— Ты кто? Мать Тереза?
— Я никто, — ответила она. — Я просто старая бабка, которую все бросили. Кроме тебя.
Он молчал. Смотрел в чашку.
— Думай, — сказала она. — Время есть. Я никуда не тороплюсь.
Он думал неделю.
Приходил каждый день. Сидел на кухне, пил чай, смотрел в окно. Она не торопила. Кормила его обедом, давала с собой бутерброды. Он брал. Стеснялся, но брал.
На седьмой день он сказал:
— Я согласен.
— Хорошо, — кивнула она. — Завтра пойдем документы восстанавливать.
Он удивился:
— Какие документы?
— Паспорт, — сказала она. — СНИЛС. Медицинский полис. Ты же без документов, как тень. А тенью жить нельзя.
Он смотрел на нее, и в глазах стояли слезы.
— Бабка, — сказал он. — Зачем тебе это?
— Затем, — ответила она. — Затем, что ты меня спас. А я тебя — нет. Еще нет. Но спасу.
— Зачем? — повторил он. — Я никто. Я пустое место.
— Ты не пустое, — сказала она. — Ты человек. И я тебя вижу.
Он заплакал. Впервые за много лет. Сидел на табуретке, закрыв лицо черными, обветренными руками, и плечи его тряслись.
Она не утешала. Просто сидела рядом, держала за руку и ждала.
— Нина Андреевна, — сказал он сквозь слезы. — Я… я не подведу. Честно. Я не подведу.
— Знаю, — ответила она. — Я знаю, Палыч.
---
# ЧЕРНОЕ ПЯТНО
## Дополнение. ДВА ГОДА, КОТОРЫЕ СТАЛИ ВСЕЙ ЖИЗНЬЮ
---
Он вошел в квартиру и замер в прихожей.
— Ты чего стоишь? — спросила Нина Андреевна. — Проходи.
— Грязно, — ответил он. — Я насвинячу.
— Полы помоем, — отрезала она. — Иди на кухню, чайник ставь. Руки только помой.
Он пошел в ванную.
Мылил руки долго, тщательно, смотрел на чистое полотенце, на мыльницу с розовым обмылком, на коврик с уточками. Всё чужое, непривычное, чистое.
В зеркало старался не смотреть.
— Палыч! — крикнула она из кухни. — Ты там уснул?
— Иду, — сказал он.
Он уже взялся за ручку двери, когда она вошла в коридор.
— Стоять, — сказала Нина Андреевна.
Он замер.
Она стояла в дверях ванной, маленькая, сухонькая, в старом халате, и смотрела на него снизу вверх.
— В зеркало давно смотрелся? — спросила она.
— Не помню, — ответил он.
— А ну повернись.
Он не шевелился.
— Палыч, я сказала — повернись.
Он медленно, очень медленно повернулся лицом к зеркалу.
Оттуда на него смотрел чужой человек.
Седая щетина вросла в кожу, волосы свалялись в колтуны, виски впали, под глазами черные круги. Лицо серое, землистое, обветренное. Губы потрескались до крови.
— Это я? — спросил он. Голос сел.
— Ты, — сказала Нина Андреевна. — Непривычно, да?
— Я себя… не узнал.
— Я тоже тебя сначала не узнала, — сказала она. — В сугробе лежал — думала, мешок с тряпьем. А там человек оказался.
Он молчал. Смотрел в зеркало.
— Сколько лет ты себя не видел? — спросила она.
— Не знаю. Года три. Четыре. В общежитиях зеркал нет. На вокзалах разбитые.
— Год?
— Может, больше.
— А ну иди сюда, — сказала она. — Садись на табуретку.
— Зачем?
— Стричь тебя буду. Нечего на людях страшилищем ходить.
Он послушно сел. Она достала из шкафа ножницы — старые, портновские, еще Колины. Пальцы у нее дрожали, но она старалась.
— Сиди смирно, — командовала она. — Голову не верти.
Он сидел. Чувствовал, как она водит ножницами у его затылка, как отрезает прядь за прядью. Колтуны не поддавались — она чертыхалась, откладывала ножницы, раздирала их пальцами.
— Зарос, как пес, — ворчала она. — Тебя теперь месяц отмывать.
— Я сам отмоюсь, — сказал он.
— Сам он, — фыркнула она. — Сам ты себя до ручки довел. Сиди уж.
Она стригла долго. Минут сорок, наверное. У нее уставали руки, она отдыхала, потом снова бралась.
— Хватит, — сказала она наконец. — Красавцем не стал, но на человека похож.
Она смахнула волосы с его плеч. Подошла к зеркалу, протерла его рукавом.
— Смотри.
Он поднял голову.
Из зеркала смотрел мужчина. Постаревший, осунувшийся, с глубокими морщинами и седыми висками. Но это был не тот чужак, который пугал его полчаса назад.
Это был он.
— Спасибо, — сказал он. — Нина Андреевна.
— Да ладно, — махнула она рукой. — Чай будешь?
---
Вечером он впервые за много лет мылся по-настоящему.
Горячая вода, мыло, мочалка. Он тер кожу, пока она не покраснела, смывал с себя слои грязи, пота, чужой жизни. Вода в ванне стала черной.
— Справляешься там? — крикнула она из кухни.
— Да, — ответил он. — Сейчас.
Он вылез, вытерся. Надел чистые вещи — те, что она дала. Колины, наверное. Старые, но целые.
Вышел на кухню.
Нина Андреевна посмотрела на него и улыбнулась.
— Ну вот, — сказала она. — Совсем другой человек.
— Тот же, — сказал он. — Просто отмытый.
— Тот же — да, — кивнула она. — Но видно стало, какой.
Он сел. Она налила чай.
— Палыч, — сказала она. — Ты куда завтра пойдешь?
— Не знаю, — ответил он. — На вокзал, наверное.
— Зачем?
— Место занимать. Я же там сплю.
— Ты теперь здесь спишь, — сказала она. — Место тебе не нужно.
Он поднял на нее глаза.
— Насовсем? — спросил он.
— А ты собрался куда-то?
— Нет, — сказал он. — Не собрался.
— Ну и живи.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я вам мешать не буду. Я тихий. Много места не займу. Работать пойду, деньги приносить буду.
— Работать успеешь, — сказала она. — Сначала оклемайся. Есть у тебя что поесть?
— Нет.
— Вот и молчи. Завтра в поликлинику пойдем, карту заведем. И в паспортный стол — документы восстанавливать.
— Денег нет, — сказал он. — На пошлины.
— У меня есть, — отрезала она. — Не твои, мои. Отдашь, когда работать начнешь.
Он смотрел на нее.
— Зачем вам это? — спросил он. — Я чужой.
— Чужих не бывает, — сказала она. — Бывают незнакомые. Ты меня спас, Палыч. Я теперь твоя должница.
— Я не за деньги, — сказал он. — Я просто мимо шел.
— И я не за деньги, — ответила она. — Просто человеку помочь надо.
---
Пять дней после переезда к Нине Андреевне Палыч он спал на диване, не раздеваясь.
Боялся, что встанет утром — а его уже выгнали. Что скажут: «Пожил и хватит, иди откуда пришел». Он клал под голову свой пакет с вещами — чтобы в любой момент собраться и уйти.
Нина Андреевна молчала. Утром ставила чайник, доставала хлеб, смотрела, как он ест.
— Ты бы раздевался, когда спишь, — сказала она на пятый день. — Неудобно же в одежде.
— Я привык, — ответил он.
— Привыкнешь по-другому, — сказала она. — Клади вещи в шкаф. Вон там полка пустая.
Он не сразу понял, что она ему разрешает остаться жить, думал на время.
— Насовсем? — переспросил он.
— А ты собрался куда-то?
— Нет.
— Ну и живи.
Он открыл шкаф. На пустой полке лежала стопка постельного белья, пахнущая лавандой. Он подвинул ее, положил свой пакет. Закрыл дверцу.
И впервые за много лет выдохнул.
---
Первые две недели он почти не говорил.
Сидел на кухне, смотрел в окно, пил чай. Нина Андреевна не приставала. Готовила еду, мыла посуду, перебирала какие-то бумаги. Иногда включала телевизор — старый, ламповый, с рябью на экране. Смотрела новости, вздыхала: «Опять война, опять цены».
Он кивал.
— Ты говоришь вообще? — спросила она однажды.
— Говорю, — ответил он.
— А со мной не хочешь?
— Хочу, — сказал он. — Не умею.
— Чего не умеешь?
— Разговаривать, — он помолчал. — Я одиннадцать лет почти не разговаривал. Только «сколько время», «подайте кто сколько может». Забыл, как нормально.
Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.
— Научишься, — сказала она. — Дело нехитрое.
Он учился.
Сначала — простые вещи. «Хлеба купить», «мусор вынести», «лампочка перегорела». Потом — сложнее. «Как спалось?», «Что на ужин?», «Ты лекарство пила?».
Нина Андреевна отвечала. Рассказывала про мужа Колю, про работу на заводе, про молодость. Показывала фотографии.
— Это Коля, — тыкала пальцем в черно-белый снимок. — Красивый был. Усы носил, как у Буденного. Я из-за усов и влюбилась.
Палыч смотрел на молодого мужчину в военной форме.
— Похож, — сказал он.
— На кого похож?
— Ни на кого. Просто похож. Хороший человек, видно.
— Хороший был, — вздохнула Нина Андреевна. — Царствие Небесное.
— А вы… верите? — спросил Палыч. — В Бога?
— Не знаю, — ответила она. — Раньше не верила. Коммунистка была, секретарь партбюро. А теперь думаю: может, есть кто-то? Коля вот умер — я молиться начала. Сама не заметила как. Не в церкви, дома. Просто сижу, смотрю на икону и разговариваю с ним.
— Помогает?
— Не знаю. Но легче.
Он посмотрел на икону в углу.
— А меня бабка в детстве крестила, — сказал он. — Тайком, от родителей. Я потом вырос, в институт поступил, атеистом стал. А сейчас… не знаю. Ничего не знаю.
— Ничего — это нормально, — сказала Нина Андреевна. — Я тоже ничего не знаю. Всю жизнь прожила — ничего не поняла.
Они сидели молча. За окном темнело. Кукушка прокуковала шесть раз.
— Палыч, — сказала она. — А ты почему на улице оказался?
Он долго молчал. Потом заговорил — глухо, нехотя.
— Завод закрыли. Я инженером был, конструктором. Двадцать лет стажа. А в девяностые никому не нужен стал. Жена сказала: ищи работу. Я искал — нет работы. Она устала ждать, ушла. Дочку забрала. Я запил. Сначала по выходным, потом каждый день. Квартиру продал — пропил. Друзья отвернулись. Родственники перестали звонить. Я и покатился.
— А дочка?
— Дочери тогда десять было. Я ее в последний раз… — он запнулся. — В последний раз, когда из квартиры выезжал, видел. Она плакала: «Папа, не уходи». А я ушел. Больше не приходил.
— Почему?
— А зачем? — он поднял глаза. — Чтобы она видела меня пьяного? Чтобы стыдно за отца было? Я лучше исчезну, чем позорить.
— Глупый, — тихо сказала Нина Андреевна. — Она не стыдилась бы. Она бы ждала.
— Поздно теперь, — сказал он. — Она взрослая. У нее своя семья. Зачем я ей?
— Затем, что отец, — сказала она. — Затем, что живой.
Он молчал.
— Ты бы нашел ее, — сказала она. — Попробовал.
— Не могу, — ответил он. — Боюсь.
— Чего?
— Что пошлет. Что скажет: уходи, ты мне чужой. Я этого не выдержу.
Она смотрела на него долго. Потом сказала:
— А если не пошлет? Если ждала все эти годы?
— Не ждала, — он покачал головой. — Я бы на ее месте не ждал.
— Ты — не она, — сказала Нина Андреевна. — Ты себя судишь, а ее — зачем? Она сама решит.
Он не ответил. Отвернулся к окну.
— Подумай, — сказала она. — Не сейчас. Потом.
---
Через месяц он впервые сходил в магазин один.
Нина Андреевна дала список, отсчитала деньги.
— Хлеб, молоко, яйца, творог. Сдачу не потеряй.
Он кивнул, взял сумку-тележку и вышел.
На улице было холодно. Он шел медленно, боясь поскользнуться. В супермаркете — том самом, у которого он ее нашел, — было шумно, светло, пахло выпечкой. Он взял хлеб, молоко, яйца. Увидел полку с печеньем — вспомнил, что она любит овсяное. Взял две пачки.
В очереди стояла молодая женщина с ребенком. Ребенок капризничал, тянулся к конфетам. Женщина устало говорила: «Нельзя, у мамы денег нет».
Палыч посмотрел на ценник. Конфеты стоили сто пятьдесят рублей.
— Возьмите, — сказал он, протягивая купюру. — Ребенку.
Женщина удивленно подняла глаза.
— Спасибо, — растерянно сказала она. — Вы не обязаны…
— Знаю, — сказал он. — Просто мимо проходил.
Он вышел из магазина, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое. Он не помнил, когда в последний раз делал кому-то добро просто так.
— Я тоже не прошел, — прошептал он. — Как ты меня учила, бабка Нина.
Дома она спросила:
— Чего так долго?
— Очередь была, — ответил он.
Печенье поставил на стол молча. Она увидела пачку, подняла брови.
— Ты чего купил?
— Овсяное, — сказал он. — Вы же любите.
Она долго смотрела на печенье. Потом отвернулась к окну.
— Дурак ты, Палыч, — сказала она. — Старуху решил сладким баловать?
— А что такого? — не понял он.
— Ничего, — она смахнула слезу. — Ничего. Спасибо.
---
Он научился готовить.
Сначала просто разогревал то, что она приготовила. Потом, глядя, как она колдует у плиты, начал пробовать сам.
— Ты чего делаешь? — спросила она, застав его у кастрюли.
— Суп варю, — сказал он. — Вы вчера жаловались, что нога болит, стоять тяжело. Я сам.
— Испортишь продукты, — сказала она.
— Не испорчу, — ответил он. — Я инженер. Инструкции читать умею.
Она смотрела, как он чистит картошку. Неумело, толсто срезая кожуру, но старательно.
— Мелко режь, — сказала она. — Крупно — долго варится.
— Понял, — кивнул он.
Суп получился чуть пересоленным. Но она съела всю тарелку.
— Ничего, — сказала она. — Для первого раза сойдет. Второй будет лучше.
Он улыбнулся. Впервые за долгое время.
---
Он научился убирать.
Сначала просто подметал полы. Потом заметил, что она трет плиту до блеска каждый день, — и начал тереть плиту. Потом заметил, что окна в подъезде грязные, — вымыл окна в подъезде.
— Ты чего на лестницу полез? — спросила она.
— Свету мало, — сказал он. — Я протер — светлее стало.
Она посмотрела на него и покачала головой.
— Хозяйственный ты, Палыч, — сказала она. — Коля мой ведро из рук ронял. А ты вон какой.
— Я привык, — сказал он. — В подвале сам за собой убирал. А то крысы заведутся.
— Здесь крыс нет, — сказала она.
— Знаю, — ответил он. — Я для порядку.
---
Он научился заботиться.
Заметил, что у нее кончилось лекарство от давления, — пошел в аптеку, купил новое. Заметил, что она трет спину, — купил в аптеке мазь, молча положил на тумбочку. Заметил, что ей холодно спать, — достал из шкафа второе одеяло, укрыл, когда она уснула.
— Ты что как нянька надо мной? — ворчала она. — Я не беспомощная.
— Я знаю, — отвечал он. — Я просто рядом.
Она ворчала, но не прогоняла.
---
Вечерами они сидели на кухне.
Она — в своем углу, у окна. Он — напротив, лицом к двери. Привычка — он всегда садился лицом к выходу, чтобы видеть, кто входит. В подвале это было важно.
Здесь — не важно. Но он всё равно садился так.
— Расскажи еще про Колю, — просил он.
— Что рассказывать? — вздыхала она. — Поженились, жили, он умер.
— А как познакомились?
— На танцах, — она улыбалась. — В парке Горького. Он в форме пришел, красивый, усищи — во! Я на каблуках, а он выше меня на голову. Пригласил танцевать, я ногу ему отдавила. А он не рассердился. Смеялся: «Ничего, до свадьбы заживет».
— И зажило?
— Зажило, — она кивала. — Мы через три месяца расписались. Квартиру ему дали, в этой самой. Я сюда вошла — пустая комната, кровать, стол. И счастья полные штаны.
Она замолкала. Смотрела в окно.
— А потом жизнь пошла, — говорила она. — Работа, быт, болезни. Сын родился — радость, да. А потом вырос, уехал. Коля умер. Я одна осталась.
— А вы не хотели… — он запнулся. — Ну, с кем-то еще?
— С кем? — усмехалась она. — Старая уже была. Да и не нужен мне никто, кроме Коли. Я его одного любила.
— Я тоже одну любил, — сказал Палыч. — Жену. До сих пор, наверное.
— А чего не вернешь?
— Поздно. Она замуж вышла. Счастлива, наверное.
— А дочь?
— Дочь… — он замолкал. — Не знаю.
— Найди, — говорила она. — Не бойся.
— Не могу, — отвечал он. — Еще не могу.
— Потом?
— Потом, — соглашался он. — Когда сильнее стану.
---
Он становился сильнее.
Каждый день понемногу. Сначала — просто встать утром без мысли о водке. Потом — выйти на улицу и не искать глазами ларька. Потом — пройти мимо алкашей у подъезда, не оборачиваясь.
— Молодец, — говорила Нина Андреевна. — Держишься.
— Держусь, — отвечал он.
— Тяжело?
— Тяжело. Но вы рядом — легче.
Она краснела. Отворачивалась к плите.
— Я скоро помру, — сказала она однажды. — Тебе одному держаться придется.
— Не помрете, — сказал он. — Я не дам.
— Ты не бог, — вздохнула она. — Не в твоей власти.
— Я не бог, — согласился он. — Но рядом буду.
Она посмотрела на него.
— Знаю, — сказала она. — Потому и спокойно.
---
Она начала сдавать незаметно.
Сначала просто уставала быстрее. Потом перестала выходить на улицу — ноги болели. Потом перестала готовить — доверила кухню ему.
— Ты у плиты лучше меня стоишь, — говорила она. — А я посижу.
Он видел, как она худеет. Как осунулось лицо, как пожелтела кожа. Как дрожат руки, когда она подносит чашку ко рту.
— К врачу надо, — сказал он.
— Была, — отмахнулась она. — Сердце. Возраст. Ничего не сделаешь.
— Лекарства надо пить.
— Пью.
— Другие надо.
— Другие дорогие. Мне пенсии не хватит.
— Я достану, — сказал он. — Я работу найду.
— Найдешь — тогда, — кивнула она. — Не сейчас.
Он нашел работу через месяц.
Сторожем в тот самый супермаркет, у которого ее нашел. Смены по двенадцать часов, через два на третий. Платили мало, но на лекарства хватало.
— Уволишься, — сказала она, узнав. — Я тебя не для того выхаживала, чтобы ты по ночам не спал.
— Я высыпаюсь, — соврал он. — Днем посплю.
Она не поверила. Но спорить не стала.
---
Она ждала его с работы.
Каждую ночь. Сидела на кухне, укрывшись пледом, смотрела в окно. Когда он входил, чайник был уже горячий.
— Замерз? — спрашивала она.
— Не очень, — отвечал он.
— Есть будешь?
— Не хочу.
— Врешь. Садись ешь.
Он садился. Ел разогретый ужин, пил чай. Она сидела напротив, молчала.
— Ты чего не спишь? — спросил он однажды. — Второй час ночи.
— Не спится, — ответила она. — Ты приди — тогда усну.
— Я пришел.
— Вот и ладно.
Она вставала, уходила в комнату. Через минуту он слышал, как скрипит кровать.
Она засыпала. Он — нет.
Он сидел на кухне, смотрел на икону и думал.
«Господи, если Ты есть — дай ей еще времени. Я только начал отдавать долг. Я еще не всё отдал».
Икона молчала.
Но она жила. День за днем. Месяц за месяцем.
---
Прошел год.
Она еще ходила, но уже с трудом. Он подставлял ей руку, когда она вставала с кровати. Поправлял подушку. Подавал тапочки.
— Я тебя замучила, — говорила она.
— Нет, — отвечал он.
— Я обуза.
— Нет.
— Я старая, больная, денег нет, сил нет. Зачем тебе это?
— Затем, — сказал он, — что вы меня спасли. Теперь я вас спасаю. Так честно.
— Я тебя не спасала, — сказала она. — Ты сам себя спас. Я просто рядом была.
— Этого достаточно, — сказал он. — Вы были рядом.
---
Она умерла через два года.
Тихо, во сне. Он пришел с ночной смены, а она лежала на кровати, руки сложены на груди, лицо спокойное, словно улыбалась.
Он постоял над ней. Потом опустился на колени.
— Бабка, — сказал он. — Нина Андреевна. Ты чего? Мы же договаривались — я еще не всё отдал.
Она молчала.
— Я тебя не проводил даже, — сказал он. — Ты ушла, а я на работе был. Ты меня ждала? Я пришел — а ты уже ушла.
Он заплакал. Впервые за много лет — навзрыд, не стесняясь.
— Кому ты меня оставила? — шептал он. — Кому я теперь нужен?
Часы с кукушкой прокуковали семь раз. За окном светало. Герань на подоконнике цвела красным.
Он сидел у ее кровати до утра. Держал ее холодную руку в своей.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё спасибо. Я не подведу.
---
О похоронах она позаботилась заранее.
За полгода до смерти пришла в нотариальную контору, оформила завещание. Палыч не знал. Она никому не сказала.
В завещании было написано: квартира и все денежные накопления, находящиеся на счетах, завещаются гражданину Павлу Сергеевичу Нечаеву, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения.
Тому самому Палычу.
Бывшему инженеру, бывшему мужу, бывшему человеку. Которого она вытащила из подвала, отмыла, оформила документы, поставила на ноги. Который за два года ни разу не притронулся к бутылке. Который чинил ей кран на кухне, менял лампочки, носил сумки из магазина. Который сидел с ней ночами, когда у нее болело сердце, и держал за руку, и рассказывал про свою жизнь — про жену Нину, про дочку, которую не видел двадцать лет, про завод, про то, как всё рухнуло.
Она слушала. И ни разу не осудила.
— Ты не виноват, — говорила она. — Время такое. Люди ломались. Ты сломался. Но ты починился. Это главное.
— Я не починился, — качал головой он. — Я просто спрятался у тебя.
— Спрятался — и не сломался дальше, — отвечала она. — Значит, починился.
---
Через три дня после похорон в квартире раздался звонок в дверь.
Палыч открыл.
На пороге стояли трое: мужчина лет пятидесяти, полный, лысеющий, с красным лицом; женщина лет сорока пяти, крашеная блондинка, губы надуты; и девушка лет двадцати, худая, с недовольным лицом, уткнувшаяся в телефон.
— Вы кто? — спросил мужчина. Голос требовательный, хозяйский.
— Я Палыч, — ответил Палыч. — А вы?
— Я Сергей, сын Нины Андреевны. А это моя жена Елена и дочь Кристина.
Палыч посторонился.
— Проходите.
Они вошли. Осмотрелись. Сергей прошел в комнату, оглядел стены, мебель.
— Мама квартиру продавать собиралась, — сказал он. — Мы договаривались. Я риелтора уже нашел.
— Не знаю, — сказал Палыч. — Она мне ничего не говорила.
— А вы вообще кто такой? — вмешалась жена, Елена. — Мы слышали, тут какой-то бомж жил. Мать приютила. Вы, что ли?
— Я, — кивнул Палыч.
— И давно вы тут?
— Два года.
— Два года? — Сергей повернулся к нему. — Два года вы жили в маминой квартире, а мы ничего не знали?
— Она не говорила? Я не знаю.
— А вы сами что не соизволили сообщить? — Елена повысила голос. — Родственникам? У нас мать, между прочим, пожилая, больная, а вы тут неизвестно кто, без документов, наверное, алкаш…
— Документы у меня есть, — тихо сказал Палыч. — Восстановил. Нина Андреевна помогла.
— Да что вы говорите! — взвилась Елена. — Помогла она! Вы ей, наверное, мозги запудрили! Бабушка старая, доверчивая, а вы тут как тут! Квартиру, небось, присматривали?
— Я квартиру не присматривал, — сказал Палыч. — Я жил. Помогал. Убирал, готовил, в магазин ходил.
— Ах, помога-ал! — передразнила Елена. — Ангел нашелся! Да ты за этим и пришел, чтоб бабку обобрать! Я таких знаю!
— Лена, — остановил ее Сергей. — Давай разберемся спокойно.
— Чего тут разбираться? — закричала она. — У матери квартира в центре! Мы ее продать хотели, внучке на учебу! А тут какой-то бомж объявился и уже хозяином себя чувствует!
Кристина, дочь, оторвалась от телефона.
— Бабка психованная была, — сказала она равнодушно. — Вечно непонятно чем занималась. Могла и правда бомжа прописать.
— Она меня не прописывала, — сказал Палыч. — Я просто жил.
— А сейчас? — Сергей прищурился. — Сейчас что? Вы тут остаетесь?
— Я пока не знаю, — честно ответил Палыч. — Похороны прошли. Надо вещи разобрать.
— Вещи разбирать будем мы, — отрезала Елена. — Родственники. А вы, уважаемый, собирайте свое барахло и освобождайте помещение. Сегодня.
— Лена, погоди, — Сергей выглядел неуверенно. — Может, не так резко…
— Как не резко? Ты хочешь, чтобы этот бомж тут еще месяц жил, а потом нас нищей сумкой по судам затаскал? У него уже документы есть, он знаешь, на что способен?
— Я никого никуда не собираюсь таскать, — сказал Палыч. — Я уйду. Только вещи соберу.
— Вот и собирай, — кивнула Елена. — Быстро.
Палыч пошел в комнату, которую делил с Ниной Андреевной. Точнее, в угол комнаты, где стоял раскладной диван. Его вещи — две смены белья, куртка, ботинки, бритва — лежали в пакете под диваном.
Он достал пакет. Положил туда еще кружку, которую Нина Андреевна подарила ему на день рождения. Кружка была с надписью «Лучшему дедушке» — смешная, из Fix Price. Она смеялась: «У тебя внуков нет, но пусть будет на вырост». Он берег ее.
— Это тоже ваше? — спросила Кристина, заглянув в комнату. Она кивнула на кружку.
— Мое, — сказал Палыч.
— Забирайте и валите, — сказала девушка.
Он застегнул пакет. Оглянулся. На стене висела икона — та самая, Спаситель, бабушкина. Он не знал, кому она принадлежит. Оставил.
В прихожей он надел куртку. Свою старую, дырявую, которую Нина Андреевна так и не разрешила выбросить. «Рабочая, — говорила она. — Для огорода пригодится». Огорода у него не было.
Он открыл дверь.
— Стоять, — сказал Сергей.
Палыч обернулся.
— Вы… вы маму нашли? — спросил Сергей. Голос его звучал иначе. Неуверенно, виновато.
— Нашел, — ответил Палыч.
— Где?
— У магазина. В сугробе. Она упала, сломала шейку бедра. Люди проходили мимо. Я не прошел.
— Вызвали скорую?
— Вызвал. С ней в больницу хотел поехать — не пустили. Месяцами потом искал. Нашел.
— И она вас… приютила?
— Да.
Сергей молчал.
— Она хорошая была, — сказал Палыч. — Добрая. Вы ее редко навещали.
— Мы… — Сергей запнулся. — У нас работа, семья, Москва…
— Она ждала, — перебил Палыч. — Каждый день ждала. Окно не занавешивала, чтоб видеть, когда вы пойдете. Вы не шли.
— Послушайте, вы не имеете права…
— Я ничего не имею, — сказал Палыч. — Я просто говорю. Она хорошая была. Вы ее потеряли.
Он вышел в подъезд. Дверь за ним захлопнулась.
---
Он шел по улице, сжимая в руке пакет с вещами. Кружка с надписью «Лучшему дедушке» звякала о бритву.
Куда идти — он не знал.
В подвал нельзя — там новые, чужие. На вокзал нельзя — милиция гоняет. К знакомым нельзя — нет знакомых. Нина Андреевна была единственным человеком, который его знал. И она умерла.
— Господи, — сказал он в пустое небо. — За что?
Небо молчало.
Он сел на лавочку у подъезда. Достал пачку дешевых сигарет, закурил. Руки дрожали.
— Бабка, — сказал он вслух. — Бабка Нина, ты чего наделала? Кому я теперь нужен? Ты меня вытащила, а сама ушла. Зачем?
Он сидел долго. Стемнело. Зажглись фонари.
Из подъезда вышли Сергей, Елена и Кристина. Громко разговаривали, что-то обсуждали. Увидели Палыча на лавочке — отвернулись, сели в машину и уехали.
Он смотрел им вслед. Потом встал и побрел в сторону вокзала.
---
Через неделю ему позвонили из нотариальной конторы.
— Павел Сергеевич Нечаев? — спросил женский голос.
— Да.
— Вам необходимо явиться для ознакомления с завещанием гражданки Нины Андреевны Петровой. Вы указаны как наследник.
У него потемнело в глазах.
— Что? — переспросил он.
— Вы указаны в завещании. Приходите, пожалуйста. Адрес: улица Ленина, дом 15, офис 312.
Он пришел. В конторе пахло дорогим кофе и кожей кресел. Секретарь посмотрела на его замызганную куртку, на старые ботинки, на небритое лицо — и не дрогнула.
— Проходите, Павел Сергеевич. Нотариус ждет.
Нотариус — строгая женщина в очках — прочитала завещание. Квартира. Денежные накопления на счетах. Всего — около четырех миллионов рублей.
— Это всё ваше, — сказала она. — При условии, что вы вступите в наследство в течение шести месяцев.
Он сидел и молчал.
— Вы меня слышите? — спросила нотариус.
— Слышу, — ответил он. — Зачем?
— Что — зачем?
— Зачем она мне это оставила? Я никто. Я чужой. У нее сын есть, внучка.
Нотариус посмотрела на него поверх очков.
— В завещании есть пояснительная записка. Обычно я не зачитываю такие вещи, но в данном случае… — она помолчала. — Нина Андреевна просила передать вам это лично.
Она протянула ему конверт.
Он взял. Дрожащими пальцами открыл. Внутри — листок, исписанный мелким, аккуратным почерком.
- Палыч, милый.
Ты читаешь это, а меня уже нет. Не плачь. Я хорошо пожила, напоследок — очень хорошо. Это ты мне подарил. Ты.
Я всю жизнь копила деньги. Сама не знала зачем. Думала, сыну оставлю, внучке. Но они не пришли. Ни разу. Только звонили, когда деньги нужны были. А ты пришел.
Ты не прошел мимо, Палыч. Ты единственный не прошел. Ты отдал мне свой пуховик и сидел на снегу, чтобы я не замерзла. Ты искал меня в больнице, а тебя не пустили. Ты взял меня за руку, когда никто не брал.
Я ничего тебе не дала при жизни. Только крышу над головой и чай с печеньем. Этого мало. Ты заслуживаешь большего.
Прими эту квартиру. Прими эти деньги. Не пропей их, слышишь? Не смей. Ты сильный. Ты справишься.
Поливай и дальше на подоконнике герань. Я знаю, ты любишь, когда она цветет. Почини часы с кукушкой — они встали еще при Коле. И живи.
Ты не чужой, Палыч. Ты родной. Самый родной, кто у меня был. Спасибо тебе за всё.
Твоя Нина Андреевна.
Он читал и плакал. Слезы капали на бумагу, расплывались чернила. Нотариус отвернулась к окну, делая вид, что не замечает.
— Я не пропью, — сказал он в пустоту. — Слышишь, бабка? Не пропью. Обещаю.
---
Он вступил в наследство.
Через полгода в квартире Нины Андреевны сделали ремонт. Не дорогой, не пафосный — просто свежие обои, побелка, новые краны. Палыч сам красил стены, сам клеил, сам мыл полы. Ему помогала Светлана — приносила обед, подавала инструменты.
На подоконнике появилась герань. Не один горшок — целых три, красные, розовые, белые.
Часы с кукушкой он починил. Они ходили, куковали, отсчитывали время.
Палыч не пил. Он снова устроился на работу — сторожем в тот самый супермаркет, у которого нашел Нину Андреевну, и где некоторое время успел поработать. Теперь он сидел не на картонке, а в теплой будке, пил чай с печеньем и смотрел, как люди заходят и выходят.
Иногда он видел старушек. Маленьких, сухоньких, в темных пальто. Они шли медленно, держась за тележки, боясь поскользнуться.
Он выходил из будки и предлагал:
— Бабушка, вам помочь?
Они удивлялись. Иногда соглашались. Иногда отмахивались — отойди, не приставай.
Он не обижался. Он ждал следующую.
---
Прошел год.
На кладбище, где похоронили Нину Андреевну, появился новый памятник. Не дорогой, но ухоженный. Гранит, крест, фотография. Рядом — лавочка.
Палыч приходил сюда каждую неделю. Садился на лавочку, доставал термос, наливал чай.
— Здравствуй, Нина Андреевна, — говорил он. — У меня всё хорошо. Герань цветет. Кукушка ку-ку говорит. На работу устроился, взяли обратно. Не пью. Ты не волнуйся.
Ветер шевелил листву. Где-то далеко пели птицы.
— Я тебя не подвел, — говорил он. — Я всё сделал, как ты просила. Ты только… ты там, наверху, смотри за мной. Ладно?
И ему казалось, что где-то рядом, в шуме листвы, в теплом ветре, в тихом свете осеннего солнца, кто-то вздыхает с облегчением.
— Смотрю, — шепчет тихий, старческий голос. — Смотрю, Палыч. Молодец
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Продолжение истории выше, читайте скорее что было потом...