Подлинное открытие поэзии Тютчева принадлежит Пушкину. Это было в 1836 году, когда в 3-м и 4-м томах пушкинского «Современника» были напечатаны 24 стихотворения Тютчева – с подписью «Ф. Т.» «Еще живы свидетели того изумления и восторга, с каким Пушкин встретил неожиданное появление этих стихотворений, исполненных глубины мыслей, яркости красок, новости и силы языка», - вспоминал друг Пушкина, поэт и литературный критик П. А. Плетнев.
Но прошло еще целых 15 лет, прежде чем – с обильным цитированием (многих стихотворений полностью) и подробным, восторженным разбором стихотворений Тютчева, напечатанных ранее в «Современнике» при Пушкине и вскоре после его смерти, - выступил в том же журнале уже новый редактор Н. А. Некрасов.
Статью Некрасова «Русские второстепенные поэты» по праву можно назвать «вторым открытием великого русского поэта». Когда же речь зашла о Тютчеве, Некрасов сделал оговорку: несмотря на заглавие статьи, «мы решительно относим талант г. Ф. Тютчева к русским первостепенным поэтическим талантам».
И лишь в 1854 году стихотворения Тютчева были объединены в сборник, вышедший двумя тетрадками как приложение к мартовской и майской книжкам «Современника» (всего 111 стихотворений). Наконец тогда же появилось и отдельное издание стихотворений Тютчева, редактированное И. С. Тургеневым, и статья Тургенева в 4-й книжке «Современника» за этот же год («Несколько слова о стихотворениях Ф. И. Тютчева»). Впервые в русской критике автор статьи стремился оценить поэзию Тютчева как творчески-характерное единство: «Мы не могли душевно не порадоваться собранию воедино разбросанных доселе стихотворений одного их самых замечательных наших поэтов, как бы завещанного нам приветом и одобрением Пушкина».
«Если мы не ошибаемся, каждое его стихотворение начиналось мыслью, но мыслью, которая, как огненная точка, вспыхивала под влиянием глубокого чувства или сильного впечатления; вследствие этого, если можно так выразиться, свойства происхождения своего, мысль г. Тютчева никогда не является читателю нагою и отвлеченною, но всегда сливается с образом, взятым из мира души или природы, проникается им, и сама его проникает нераздельно и неразрывно». Заканчивал статью Тургенев словами: «Г-н Тютчев может сказать себе, что он, по выражению одного поэта, создал речи, которым не суждено умереть; а для истинного художника выше подобного сознания награды нет».
В 1857 году в журнале «Русская беседа» было напечатано стихотворение Тютчева «Эти бедные селенья…» По словам И. Панаева, писателя и редактора журнала «Современник», эти стихи выучивались наизусть всеми: «Все от этого в восторге – и в самом деле это забирает за сердце». А через два года, в 1859 году, в рецензии на литературный сборник «Утро» Ап. Григорьев упрекал автора литературно-критической статьи, напечатанной в этом сборнике (Б. Н. Алмазова), в том, что тот «не упоминает вовсе – о ком бы читатели думали?... О Тютчеве!!! Ведь это немножко – слона-то я и не приметил». На первых же страницах статьи «И.С. Тургенев и его деятельность» Ап. Григорьев, называя Тютчева «великом поэтом», в подтверждение своих философских представлений об отношении общего и личного приводит строки из стихотворения «Silentium». Такие отзывы – И. Панаева и Ап. Григорьева – литераторов, различных по своим взглядам и пристрастиям – свидетельствовали о том, что Тютчева наконец узнали и признали и в читательских, и в литературных кругах».
Когда дело касалось оценки Тютчева-поэта, его «поэтической силы», представители самых разных общественных и эстетических убеждений оказывались на редкость солидарны (при всех оттеках и нюансах этой оценки). В 1859 году в журнале «Русское слово» была помещена статья А. Фета «О стихотворениях Ф. Тютчева», в которой говорилось о Тютчеве как о «полном, самобытном властелине» поэтической мысли. «Поэтическая сила» Тютчева – «изумительна».
В том же году Добролюбов в статье «Темное царство» дал краткую, но очень точную характеристику поэзии Тютчева, таланту которого, кроме «уловления мимолетных впечатлений от тихих явлений природы», в отличие от Фета, доступны и «знойная страстность, и суровая энергия, и глубокая дума, и возбуждаемая не одними стихийными явлениями, но и вопросами нравственными, интересами общественной жизни».
Когда в 1856 году Достоевский познакомился с «превосходными» стихами Тютчева, он сразу признал в нем «замечательного» поэта, а позднее, в 70-е годы назвал его «великим». Не раз обращался он к строкам поэта в процессе творчества, - не только из любви к поэту, но и потому что эти строки обладают силой в краткой поэтической форме завершить мысль, высказать все сразу. Иван Карамазов (роман «Братья Карамазовы»), начиная изложение своей поэмы «Великий инквизитор», вспоминает именно тютчевское стихотворение «Эти бедные селенья…» с особенно знаменательным пояснением: «У нас Тютчев, глубоко веровавший в правду своих слов, возвестил, что
Удрученный ношей крестной
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
Что непременно и было так».
К стихотворению «Эти бедные селенья»…» Достоевский обращался не раз. Строки из него входят в текст «Дневника писателя» не просто как хорошо запомнившиеся выражения – они становятся опорными, ключевыми моментами высказываний, суждений, определений. «Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю «в рабском виде исходил, благословляя» Христос».
Для того чтобы понять, как много Тютчев и его поэзия значили для русской литературы, для русского сознания, нельзя пройти мимо тех чувств, что испытал к Тютчеву-поэту (да и человеку) Л. Толстой: «Когда я прочел, то просто обмер от величины его творческого таланта». Первое впечатление на протяжении жизни Льва Николаевича лишь усиливалось. Всякий раз обращаясь к томику стихов Тютчева или вспоминая особенно полюбившиеся строчки , Толстой вновь и вновь пытался понять все то, что было в них «предвечно»: глубину, красоту, своеобразие, свойство глубокого проникновения в основу всего сущего. Познакомившись же позднее со всем поэтическим наследием Тютчева, он сказал проникновенно просто: «Без него нельзя жить». Толстой выделял в тютчевских стихах необычные, неожиданные словосочетания, которые задерживают на себе внимание читающего и будят творческую фантазию. Как неожиданно и странно на первый взгляд соединение двух как будто несоединимых слов «праздная борозда» в стихотворении «Есть в осени первоначальной…»! Но именно оно, это странное и удивительное сочетание, помогает воссоздать всю картину в целом и передать всю полноту внутреннего ее ощущения. Кажется, писал Л. Толстой, что сразу все сказано, «что работы кончены, все убрали, и получается, полное впечатление». Сохранились воспоминания о том, как Толстой читал стихотворение «Тени сизые смесились…» «Вот я счастлив, что нашел истинное произведение искусства. Я не могу читать без слез. Я его запомнил. Постойте, я вам сейчас его скажу». И Толстой прочитал стихотворение «тихим, прерывающимся голосом, почти шепотом, задыхаясь и обливаясь слезами».
Была удивительная особенность в том, как возникали подчас поэтические строки Тютчева. «Однажды, в осенний дождливый вечер, - записал И. Аксаков воспоминания дочери поэта, - возвратясь домой на извозчьих дрожках, почти весь промокший, он сказал встретившей его дочери: «Я сочинил несколько стихов; и пока его раздевали, продиктовал ей следующее прелестное стихотворение:
Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой…
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, -
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую, порою ночной.
Здесь почти нагляден для нас, - продолжал И. Аксаков, - тот истинно-поэтический процесс, которым внешнее ощущений капель частого осеннего дождя, лившего на поэта, пройдя сквозь его душу, претворяется в ощущение слез и облекается в звуки, которые сколько словами, столько же самою музыкальностью своею, производят в нас впечатление дождливой осени и образ плачущего людского горя… И все это в шести строчках!»
Присутствуя на заседании Совета Главного управления по делам печати, писатель гр. Петр Иванович Капнист заметил, что «Тютчев во время заседания был весьма рассеян и что-то рисовал или писал карандашом на листе бумаги, лежавшем перед ним на столе. После заседания он ушел в раздумии, оставив бумагу. Капнист бросил на нее взгляд и заметил, что вместо канцелярских дел там записаны стихи. Он, конечно, взял их и сохранил на память о любимом поэте строки:
Как ни тяжел последний час —
Та непонятная для на
Истома смертного страданья, —
Но для души ещё страшней
Следить, как вымирают в ней
Все лучшие воспоминанья…
Образцом для Тютчева был Пушкин. Приветствуя заботу об изобразительности и выразительности слова, Тютчев считал ее оправданной лишь тогда, когда она не искажала поэтического чувства «напыщенностью выражений».
Осенью 1853 года Тютчев прочитал новое стихотворение Вяземского «Ночь в Венеции». Через несколько дней, упоминая о Вяземском, Тютчев пишет жене: «Я прочел недавно его стихи о Венеции, которые действительно очень хороши. Своей нежностью и гармоничностью они напоминают движение гондолы. Что за язык, русский язык».
Что особенно ценил Тютчев в художественном произведении: «Я только что прочитал [Эрнсетине] два тома Тургенева «Записки охотника», где встречаются чудесные страницы, отмеченные такой мощью таланта, которая благотворно действует на меня; понимание природы часто представляется вам как откровение. Редко встречаешь в такой мере и в таком полном равновесии сочетание двух начал: чувство глубокой человечности и чувство художественное; с другой стороны, не менее поразительно сочетание реальности в изображении человеческой жизни со всем, что в ней есть сокровенного, и сокровенного природы со всей ее поэзией».
При всем восхищении тургеневским пониманием природы или музыкальностью стихов Вяземского, при всем преклонении перед гением Пушкина Тютчев всегда оставался самим собой.
Немногочисленны и кратки воспоминания современников о Тютчеве, но они дополняют наше представление о нем как о поэте и человеке.
«Он был одним из усерднейших посетителей моих вечеров, - писал В. А. Сологуб, - он сидел в гостиной на диване, окруженный очарованными слушателями и слушательницами. Много мне случалось на моем веку разговаривать и слушать знаменитых рассказчиков, но ни один из них не производил на меня такого впечатления, как Тютчев. Остроумные, нежные, колкие добрые слова, точно жемчужины, небрежно скатывались с его уст…»
В унисон с рассказом писателя Сологуба звучат воспоминания Вяземского: «Когда бы не бояться изысканности, то можно сказать о нем, что если он и не Златоуст, то был жемчужноуст. Какую драгоценную нить можно нанизать из слов, как бы бессознательно спадавших с языка его!»
Время подтвердило оценки, данные творчеству Тютчева Пушкиным, Тургеневым, Некрасовым, Достоевским, Толстым, - оценки, в которых нашли отражение самые глубины философского и поэтического гения поэта.
Н. Г. ДЕБОЛЬСКАЯ (1954-2024)