Я считала, что мать меня не любит — она ведь молчала. Правда оказалась страшнее: она молчала, потому что любила слишком сильно. В день, когда мама наконец заговорила, я поняла: 18 лет её молчания были криком, который никто не услышал
Дорога домой была путешествием из одной пустоты в другую. Та, что осталась в кабинете Сухина, была холодной, выхолощенной, стерильной. Та, что ждала дома, была другой — тяжёлой, насыщенной непрощёнными обидами, виной и страхом.
Алиса сидела в электричке и смотрела в тёмное окно, где мелькали её собственные отражения, размытые светом встречных поездов. Она думала не о Сухине. Мысль о нём отскакивала, как от брони. Он не стоил ни одной её слезы. Она думала об отце. О том, как кричал: «Не зови меня папой!». Она думала о матери, которая сказала: «Ты разрушила всё».
Они были правы. Она ворвалась в их хрупкий, отстроенный на песке мир с правдой, как с тараном. И мир рассыпался. Теперь ей предстояло вернуться в руины. И посмотреть в глаза людям, которых она ранила.
Она вышла на своей станции. Было уже поздно, темно. Она шла по знакомым улицам, и каждый фонарь, каждый подъезд напоминал о детстве, о котором она теперь знала страшную правду. Она была желанным ребёнком любви? Нет. Она была последствием преступления. Но её любили. Безумно, иррационально любили. И она в ответ принесла им боль.
Дверь в квартиру была заперта. У неё был ключ. Она вставила его, повернула. В квартире горел свет в кухне. Она вошла, сняла обувь.
— Это я, — тихо сказала она в тишину.
Из кухни вышел папа, Николай. Он стоял, прислонившись к косяку, руки в карманах. Он выглядел уставшим, постаревшим. Но не злым. Его лицо было каменным от усталости.
— Ну? — спросил он. — Узнала, что хотела?
— Узнала, — кивнула Алиса, не снимая куртку. Она стояла в прихожей, как гость. — Он… он ничего не чувствует. Он пустота. Он отрёкся.
Николай усмехнулся. Горько.
— И ты этого добивалась? Чтобы убедиться, что твой биологический отец — мразь?
— Я не знала, чего добивалась, — честно призналась Алиса. Слёзы снова подступили к горлу. — Я просто… не могла не знать.
— А теперь, когда знаешь, легче?
— Нет.
Он кивнул, как будто это был ожидаемый ответ.
— Мама? — спросила Алиса.
— В комнате. Лёгкая. Говорит, мигрень. Не хочет выходить.
Алиса почувствовала новый приступ вины. Она сделала шаг вперёд.
— Папа… Коля… Я…
— Не надо, — он резко поднял руку. — Не надо извинений. Ты сделала свой выбор. Я сделал свой. Я ухожу.
Слова повисли в воздухе, ледяные и окончательные.
— Что? — прошептала Алиса.
— Ухожу. На время. Мне нужно… мне нужно побыть одному. Понять, как дальше жить. Как смотреть на тебя. Как быть с Машей. Вы… вы вдвоём теперь связаны этой тайной. Эта связь вас объединяет, а меня… меня она делает посторонним. Лишним.
— Ты не лишний! — крикнула Алиса, и слёзы хлынули ручьём. — Ты мой отец! Единственный!
— Но ты же сама доказала, что это не так! — его голос сорвался, в нём снова зазвучала боль. — Ты предпочла искать его! Ты поставила под сомнение всё, что было между нами! Как я могу после этого просто… обнять тебя? Сказать, что всё в порядке? Всё не в порядке, Алиса! Всё разбито!
— Но мы можем починить! — рыдала она, делая шаг к нему, но он отступил. — Вместе! Мы же семья!
— Семья не делает друг другу такую боль, — тихо сказал он. У него самого навернулись слёзы. — Ты, Маша… вы обе ранены. И ваши раны важнее. Ваша связь — кровная, через эту боль — она сильнее. Я всегда был снаружи. Я просто добрый человек, который подобрал раненую птицу и вырастил чужого птенца. Но птенец вырос и улетел искать своих. Я это понимаю.
— Я не улетала от тебя! Я искала правду!
— А моя правда в том, что мне больно! — крикнул он, наконец выпуская наружу всё. — Больно до тошноты! Я двадцать лет вытирал слёзы твоей матери, когда она просыпалась от кошмаров! Я качал тебя на руках, с самого рождения, когда ты плакала, и думал: «Вот моя девочка». Я боролся с её молчанием, как с крепостной стеной, надеясь, что однажды она откроет мне дверь! А дверь открылась тебе! Не мне! Тебе! И ты тут же побежала искать того, кто её сломал! Как будто я, моя любовь, моя забота — это просто фон! Декорация! Никто!
Он тяжело дышал, вытирая лицо ладонью.
— Я устал, Алиса. Я не могу больше. Мне нужно уйти. Чтобы не сказать вам обеим чего-то такого, чего уже нельзя будет исправить.
Он повернулся, прошёл в спальню. Через минуту вышел с сумкой, набитой наскоро.
— Папа, пожалуйста, не уходи! — бросилась к нему Алиса, обхватив его за руку. — Я сделаю всё! Всё, что угодно! Я уничтожу все записи! Я никогда не буду вспоминать! Мы забудем!
Он посмотрел на неё с бесконечной печалью.
— Нельзя забыть то, что уже знаешь. И нельзя заставить меня забыть, какую боль ты причинила. Прости. Я не могу.
Он аккуратно освободил свою руку из её хватки, открыл дверь и вышел. Не хлопнул. Закрыл тихо, деликатно, как будто боялся потревожить. Щелчок замка прозвучал громче любого крика.
Алиса осталась стоять посреди прихожей. Она не могла дышать. Она разрушила семью. Окончательно. Мать не выходила из комнаты. Отец ушёл. Она была одна. Со своей драгоценной правдой.
Она опустилась на пол, прислонилась к стене и завыла. Громко, по-звериному, не сдерживаясь. Она выла от боли, от вины, от одиночества. Она нашла своего призрака и потеряла всё, что было реальным и дорогим.
Прошёл час. Может, два. Она уже не плакала, просто сидела, уставившись в одну точку, чувствуя себя пустой оболочкой. Дверь в мамину комнату тихо открылась.
Мария вышла. Она была бледной, в халате, волосы растрёпанные. Она выглядела так, словно и сама только что пережила бурю. Она села на пол рядом с Алисой, не касаясь её.
— Он ушёл? — тихо спросила она.
Алиса кивнула, не в силах говорить.
— Я знала, что он уйдёт. Не навсегда. Он не такой. Но ему нужно время. Чтобы принять.
— Принять что? — хрипло спросила Алиса. — Что я монстр?
— Принять, что ты взрослая. Что у тебя своя боль, свои вопросы. И что твоя боль связана с моей так, как его боль никогда не будет связана. Это сложно принять мужчине, который двадцать лет считал себя защитником и центром семьи.
— Я не хотела его ранить.
— Но ранила. Как и он ранил тебя своими словами. И я ранила тебя своим молчанием. Мы все раним друг друга, Алиса. Потому что любим. И потому что больно.
Мария вздохнула, обхватив колени.
— Что ты теперь будешь делать?
— Я не знаю, — честно сказала Алиса. — Университет через месяц. А я… я не знаю, кто я. И где мой дом.
— Твой дом здесь, — тихо сказала Мария. — Пока я здесь — это твой дом. А кто ты… Ты моя дочь. Ты сильная, упрямая, любопытная женщина, которая ищет правду, даже если она сжигает. Это твой выбор. Теперь живи с ним.
— А как? — Алиса повернулась к ней, и в её глазах была детская беспомощность. — Как жить с тем, что я разрушила семью? Что я заставила отца уйти?
— Ты не заставляла. Он сделал выбор. Как и ты. Как и я когда-то. Мы все делаем выборы, которые калечат тех, кого любим. Теперь наша задача — не дать этим ранам загноиться. Дать им зажить. Или, если не зажить, то хотя бы не убивать нас.
Она помолчала.
— Ты видела его. Расскажи.
Алиса рассказала. Всё. Про офис, про его холодность, про отречение, про угрозу. Мария слушала, не перебивая. Когда Алиса закончила, мать кивнула.
— Я рада, — странно сказала она. — Я рада, что он такой. Пустой. Потому что если бы он был… живым. Если бы он раскаялся или, наоборот, оказался харизматичным… это было бы хуже. А так… так он просто тень. Его можно забыть. Вернее, понять, что нечего забывать, потому что там не было человека. Была пустота в форме человека.
— А я? — спросила Алиса, и её голос дрогнул. — Я от него. Унаследовала что-то? Гены, черты…
Мария повернулась к ней, взяла её за подбородок, заставила посмотреть на себя.
— Слушай меня внимательно. Ты унаследовала от него ровно одну вещь — жизнь. И ту он тебе не дал. Ты её взяла. У него. У обстоятельств. У меня. Ты — не он. Ты — это то, что я в тебя вложила. И то, что ты сама из себя сделала. Его в тебе нет. Я не вижу его в твоих глазах. Я вижу себя. Иногда — Колю. Но его — нет. Поверь мне.
Алиса хотела верить. Отчаянно хотела.
— А что теперь с папой? — спросила она.
— Дам ему время. Потом поговорю. Он вернётся. Он любит меня и тебя. Это сильнее, чем его обида. Просто сейчас обида кричит громче.
Они сидели на полу в прихожей ещё долго, в темноте, почти не разговаривая. Но это молчание было другим. Оно не разделяло. Оно было общим. Пуллом двух уставших людей, переживших землетрясение.
***
Дни потянулись тягуче, как смола. Дом был пуст без Николая. Его отсутствие ощущалось в каждой мелочи: в тишине за завтраком, в невключённом вечернем телевизоре, в лишней тарелке в шкафу.
Алиса пыталась заняться подготовкой к университету, но мысли разбегались. Она звонила отцу. Он брал трубку, говорил коротко, сухо: «Всё нормально. Отдыхаю. Не беспокойся». И клал трубку. Его голос был плоским, безжизненным.
Мария, как ни странно, стала тихой опорой. Она не лезла с расспросами, не пыталась утешить. Она просто была рядом. Готовила еду, убиралась, иногда садилась рядом, когда Алиса плакала от бессилия и тоски, и просто держала её за руку.
Однажды вечером, через неделю после отъезда Николая, Мария сказала:
— Хочешь, я покажу тебе кое-что?
Она повела Алису в свою спальню, к тому самому ящику туалетного столика. Вынула ту самую коробку с пинеткой, локоном и вырезкой. А ещё она достала оттуда толстую, потрёпанную тетрадь в картонной обложке.
— Это мой дневник. Тот, что я вела… до и после.
Алиса замерла. Она помнила строчку из письма в подвале: «Дневник. Тот самый, который она вела до и после.»
— Я не читала его с тех пор, как тебе исполнилось пять, — сказала Мария, поглаживая обложку. — Не могла. Слишком больно. Но сейчас… сейчас, кажется, пора. Для тебя. Хочешь?
Алиса кивнула, не в силах вымолвить слово.
Они сели на кровать, спиной к изголовью. Мария открыла дневник. Первые страницы были исписаны весёлым, летящим почерком. Записи девушки: о учёбе, о подругах, о первой любви, о планах на будущее. Мария зачитывала отрывки вслух, и голос её теплел. Алиса видела ту, прежнюю мать — легкомысленную, смеющуюся, полную надежд.
Потом почерк изменился. Стал нервным, угловатым. Запись, датированная 19 апреля 2008 года. Всего несколько строк, написанных карандашом, который царапал бумагу:
- Не могу. Не могу писать. Не могу думать. Всё кончено. Я кончена. Он везде. Его запах. Его руки. Я отмываюсь, а оно не отмывается. Хочу умереть.
Мария читала это ровным, безжизненным голосом, но её пальцы дрожали. Алиса слушала, и ей хотелось закричать, чтобы мать остановилась. Но она молчала.
Дальше — пропуск в несколько недель. Потом снова записи. Короткие, обрывистые.
«Тошнит. Всё время. Думала, от нервов. Тест показал две полоски. Мир рухнул второй раз.»
«Мама плачет. Папа пьёт. Говорят, нужно избавиться. Не могу. Не знаю почему. Ненавижу это внутри. Но… не могу.»
«Первый раз почувствовала шевеление. Как пузырёк. Испугалась. Потом заплакала. Оно живое. ОНО. Не ОН. Оно.»
Постепенно тон менялся. Появлялись записи, полные страха, но и странной, болезненной нежности.
«Купила сегодня первую вещь. Ползунки. Розовые. Спрятала, чтобы никто не видел. Стыдно. Но… но красивые.»
«Нашла имя. Алиса. Как в сказке. Чтобы у неё была своя сказка. Не такая, как у меня.»
«Родилась. 3,200 кг. Кричала так громко. Я слушала её крик и думала: «Вот голос. Настоящий. Живой. Мой»».
Дальше шли записи уже молодой матери. Усталые, бессонные, но наполненные заботой. Страх за ребёнка, смешанный с любовью. Второе появление Николая в её жизни после ЭТОГО. Его терпение, его доброта. Первые записи о «Дне Тишины» — как она придумала этот ритуал, чтобы не сойти с ума в годовщину, чтобы дать боли выход, не пугая окружающих.
«Коля хочет помочь. Не знает как. Я не могу сказать. Боюсь, что он увидит меня грязной. Испорченной.»
«Алисе год. Улыбается. Иногда смотрю на неё и не верю, что она здесь. Что я её родила. Она моя маленькая победа. Над ним. Над страхом. Над смертью.»
Чем дальше, тем больше в дневнике становилось светлых записей. О первых шагах Алисы, о её словах, о переезде, о создании дома. Но каждый год, 18 апреля, была одна и та же запись: «День Тишины. Переживу. Ради неё».
Мария закрыла дневник на последней записи, сделанной за неделю до восемнадцатого дня рождения Алисы: «Она почти взрослая. Сильная. Пора. Пора вести её к правде. Страшно. Но молчать — ещё страшнее. Она имеет право знать, от чего я её защищала все эти годы.»
Они сидели в тишине. Алиса плакала. Не истерически, а тихо, слёзы текли сами по себе, смывая последние остатки сомнений и обид.
— Теперь ты всё знаешь, — тихо сказала Мария. — Всю историю. От начала до сегодня.
— Спасибо, — прошептала Алиса. — За то, что показала. За то, что родила меня. За то, что любила. Даже когда ненавидела.
Мария обняла её. Крепко. По-настоящему.
— Я всегда любила. Просто иногда любовь была похожа на боль. Прости.
— И ты прости меня, — всхлипнула Алиса. — За то, что была жестокой. За то, что не поняла.
— Ты поняла. Сейчас. Этого достаточно.
В ту ночь Алиса спала в маминой кровати, как в детстве, когда было страшно. И не было кошмаров.
***
Прошло ещё две недели. Университет приближался. Алиса начала потихоньку собирать вещи. Однажды вечером раздался звонок в дверь.
Алиса открыла. На пороге стоял Николай. Он был небрит, глаза запавшие, но в них появилась какая-то ясность.
— Можно? — спросил он.
— Конечно, — отступила Алиса, пропуская его.
Он вошёл, снял куртку. Мария вышла из кухни, увидела его и замерла.
— Я… я хочу поговорить, — сказал Николай. — С вами обеими.
Они сели в гостиной. Треугольником. Напряжённо.
— Я уезжал, чтобы понять, могу ли я жить без вас, — начал он, глядя в пол. — И понял, что не могу. Но и жить с этой болью… я тоже не могу. Поэтому я пошёл к психологу. Заплатил кучу денег, чтобы выговориться чужому человеку. И он мне кое-что объяснил.
Он поднял глаза, посмотрел на Марию.
— Он сказал, что я всё эти годы был в роли спасателя. А ты, Маш, была в роли жертвы. И это нас устраивало. Пока Алиса не выросла и не отказалась играть по нашим правилам. Она не стала ни спасателем, ни жертвой. Она стала исследователем. И это разрушило нашу игру.
Мария кивнула, молча.
— И он сказал, — Николай перевёл взгляд на Алису, — что моя боль — это не из-за тебя. А из-за меня. Из-за того, что я чувствовал себя ненужным в вашей тайне. Из-за того, что боялся, что твоё любопытство к тому человеку означает, что я для тебя — ненастоящий отец. Но это мои страхи. Мои комплексы. А ты… ты просто искала ответы. Как любой нормальный человек.
Он тяжело вздохнул.
— Я не могу забыть то, что ты сказала. И то, что я сказал. Но я могу попытаться понять. И простить. Если вы дадите мне время. И если вы… если вы позволите мне быть частью этого. Не спасателем. А просто… мужем и отцом. Который тоже иногда может ошибаться и говорить жестокие вещи.
Мария первая встала, подошла к нему, села рядом, взяла его руку.
— Ты всегда был частью этого, Коля. Просто я не умела тебя впустить. Боялась. Алиса оказалась смелее.
Алиса подошла с другой стороны, опустилась на колени перед ним, чтобы быть на одном уровне.
— Ты мой отец. Единственный. Настоящий. Тот, кто учил меня кататься на велосипеде, кто сидел со мной ночами, когда я болела, кто плакал на моём выпускном. Никакой мерзавец Сухин не имеет к этому никакого отношения. Ты — мой папа. И я прошу у тебя прощения за ту боль, которую причинила. Я была эгоисткой.
Николай смотрел на них обеих, и слёзы потекли по его щекам. Он не сдерживал их.
— Я тоже прошу прощения, — прошептал он. — Я сказал ужасные вещи. Я чуть не потерял вас из-за своей гордости.
Они обнялись втроём. Плакали все. Но эти слёзы были уже другими. Они не разъединяли. Они очищали.
Прошло три месяца
Алиса уже привыкла к новой жизни. Университет, новые друзья, лекции, библиотека. Она научилась не вздрагивать при слове «апрель», не искать в толпе знакомый силуэт, не просыпаться по ночам с ощущением, что она забыла что-то важное.
Она звонила родителям каждый вечер. Мама говорила дольше, папа — короче, но в его голосе больше не было той надломленности. Они снова были семьёй. Хрупкой, исцеляющейся, но семьёй.
Тот день, 18 апреля, когда мама впервые заговорила в годовщину, они не обсуждали. Это было их общее чудо, слишком нежное, чтобы трогать словами.
Всё было хорошо.
Пока в один из вечеров не зазвонил телефон.
Номер был не с мобильного, незнакомый, с кодом Москвы. Алиса смотрела на экран, и сердце вдруг забилось где-то в горле. Она не брала трубку несколько секунд, просто смотрела, как пульсирует зелёная кнопка.
— Алло? — наконец ответила она.
— Здравствуйте. Это Алиса? — голос был низкий, напряжённый. Она узнала его сразу. Сухин.
— Что вам нужно? — её голос стал ледяным, чужим. — Я же сказала, я не буду...
— Подожди, — перебил он. Не грубо, а как-то... устало. — Не вешай трубку. Я... я долго думал. И понял, что не могу оставить это так.
— Что именно? — Алиса сжала телефон так, что побелели костяшки.
— Тот разговор. Твой приезд. Я отмахнулся. Решил, что это чья-то глупая шутка, попытка шантажа. Но ты ушла так... так спокойно. Не просила денег. Не угрожала. Ты просто смотрела на меня, как будто... как будто хоронила.
Она молчала.
— И я начал вспоминать. Копаться в себе. В том дерьме, которое я двадцать лет закапывал поглубже. Я не знал эту женщину — твою мать. Клянусь, я никогда её в глаза не видел. Но я помню тех людей, которые работали на меня тогда. И я понял, кто это мог быть.
— Кто? — голос Алисы дрогнул.
— Его звали Сергей Кашин. Он был у меня прорабом на той стройке. Мерзавец ещё тот. Я закрывал глаза на многое — пил он, девок водил в бытовку... Мне нужна была рабочая сила, а он умел командовать. Но я не знал, что он способен на такое. А может, знал, но не хотел знать. Не хотел видеть всего...
Сухин говорил быстро, будто боялся, что его прервут. Или что сам себя прервёт.
— После того случая, про который ты говорила, он вдруг уволился. Просто исчез. Сказал, что уезжает к родственникам. Я не придал значения. А теперь... теперь я сложил два и два.
— И что вы сделали? — спросила Алиса. Внутри всё дрожало.
— Я нашёл его. — Сухин сделал паузу. — Потратил два месяца, но нашёл. Он жил в другой республике, сменил фамилию, женился, вырастил детей. Вёл себя как добропорядочный гражданин. Я приехал к нему сам. Без свидетелей, без адвокатов. Просто приехал и спросил с него за твою маму.
— И?
— Он не стал отпираться. — В голосе Сухина появилась странная интонация — смесь брезгливости и мрачного удовлетворения. — Сломался сразу. Видно, двадцать лет совесть грызла, если она у него была. Рассказал всё. Про ту ночь, про то, как ехал мимо пьяный, приглянулась она и он затащил её в машину, Про то, как она сопротивлялась... — он запнулся. — Не буду вдаваться в детали. Но он признался. Во всём.
Алиса не могла дышать. Она прижала трубку так сильно, что ухо заболело.
— Где он сейчас? — прошептала она.
Сухин помолчал. Потом сказал тихо, очень тихо:
— Он исчез, Алиса. Навсегда.
В трубке повисла тишина. Густая, тяжёлая, наполненная недосказанностью.
— Что... что значит «исчез»? — выдохнула она.
— То и значит. Его больше нет. И никогда не будет. Никто не найдёт его, никто не спросит, никто не предъявит обвинений. Он просто... исчез. Как будто его не существовало. Дело закрыто, во всех смыслах.
Алиса чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она стояла посреди комнаты общежития, сжимая телефон, и мир вокруг терял очертания.
— Вы... вы убили его? — спросила она шёпотом.
— Я промолчу. Я ничего тебе не говорил, — быстро, почти зло ответил Сухин. — И ты меня не слышала. Я звоню только для того, чтобы сказать одну вещь. Слушай.
Он глубоко вздохнул.
— Тот ублюдок, который сломал жизнь твоей матери... он понёс наказание. Не судом, не законом. Но он понёс. Я позаботился об этом. И я хочу, чтобы ты знала: ни он, ни кто-либо ещё никогда больше не причинит вам боль. Ни тебе, ни твоей маме. Это я тебе обещаю.
— Но зачем? — голос Алисы сорвался. — Зачем вам это? Вы же сказали, что я для вас никто!
— Я сказал тогда. — В его голосе впервые появилось что-то человеческое. — Я сказал, потому что испугался. Испугался, что прошлое, которое я закопал, вдруг оживёт и потребует ответа. А я не знал, что с этим делать. У меня же семья, дети взрослые, как ты... Испугался их потерять. Но ты ушла, и я... я не мог спать. Смотрел в потолок и думал: а что, если это правда? Что, если где-то живёт девушка, в которой течёт моя кровь? Не его, не Кашина. Моя. Может у меня амнезия, что-то плохое я натворил и не помню, я запутался.
Он сделал паузу.
— Я сделал тест, — сказал он глухо. — Нашёл и собрал твои волосы с кресла, на котором ты сидела в моём кабинете. И сдал на анализ.
— Что? — Алиса похолодела. — Вы... вы взяли мои волосы с кресла?
— Да. Прости. Но мне нужно было знать. И я узнал. — Он помолчал. — И я должен тебе кое в чём признаться...
— ВЫ моё отец всё таки?
— Нет. Ты не моя дочь, Алиса. По отцовству не совпадаешь. Ни одного маркера. Я вообще тебе никто по крови. И значит 100% это сделал он. Кашин.
Алиса выдохнула. Она не знала, что сдерживала дыхание, но сейчас воздух хлынул в лёгкие, обжигая.
— Значит...
— Значит, твой биологический отец — Кашин. Тот, кого я... тот, кто исчез. Мерзавец, каких поискать. И я хочу, чтобы ты знала: мне жаль, что ты унаследовала его гены, а не мои. Потому что, глядя на тебя тогда, я впервые за много лет подумал: а ведь могла бы быть моей. И я бы... я бы, наверное, гордился.
В его голосе не было сентиментальности. Только сухая, мужская констатация факта. Но для Алисы эти слова прозвучали как гром.
— Я звоню не для того, чтобы просить прощения или пытаться войти в твою жизнь, — продолжил Сухин. — Я знаю, что не заслуживаю. Я просто хочу, чтобы ты знала: человек, сделавший это с твоей матерью, больше никогда никому не причинит зла. И ты можешь спать спокойно. Передай это матери. Но без деталей. Не надо ей знать... подробности.
— Она не захочет ничего знать, — машинально сказала Алиса. — Она не хочет вспоминать.
— Вот и правильно. Пусть не вспоминает. Пусть живёт. И ты живи.
Он замолчал. Алиса слышала его дыхание в трубке — тяжёлое, словно он нёс неподъёмный груз.
— Я всё, — сказал он наконец. — Прощай, Алиса. И прости... за него. За то, что был в моей бригаде. За то, что я не остановил его тогда. За то, что закрывал глаза. Прими мои извинения. Хотя бы за него.
— Подождите... — начала она, но в трубке уже раздались гудки.
Он отключился.
Алиса долго сидела, глядя на погасший экран. Потом медленно опустила руку.
Она не знала, что чувствовать. Облегчение? Ужас? Отвращение? Благодарность? Этот человек, пустой и холодный, вдруг совершил нечто чудовищное и... спасительное. Он уничтожил монстра. Монстра, который был её биологическим отцом.
Она представила этого Кашина. Человека, чья кровь текла в её жилах. Который, возможно, передал ей цвет глаз, форму пальцев, какие-то черты. Который, узнав, что Алиса его дочь, мог бы... что? Испугаться? Обрадоваться? Попытаться войти в её жизнь? Или просто равнодушно отвернуться, как Сухин?
Теперь это не имело значения. Его больше не было. Исчез. Навсегда.
Она набрала номер матери.
— Мам, — сказала она, когда Мария ответила своим обычным «привет, солнышко». — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Но ты не бойся. Всё уже кончено.
Она рассказала. Без подробностей, без имени Сухина, без слова «убил». Просто: «Его нашли. Он признался. Его больше нет. Нам не нужно бояться».
Мария молчала очень долго. Потом спросила:
— Ты уверена, что это правда?
— Да. Человек, который мне это сказал... у него не было причин врать.
— Он мёртв? — тихо спросила Мария.
— Его больше нет. Мам, прости, я не могу сказать больше. Я и сама не знаю подробностей. Но знаю главное: он никогда не появится. Никогда.
Мария снова замолчала. Алиса слышала, как она дышит — прерывисто, будто сдерживая рыдания.
— Спасибо, — наконец сказала она. — Не знаю, кому говорить спасибо... но спасибо.
— Мам, тебе не за что благодарить меня. Я просто...
— Нет, — перебила Мария. — Спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что не побоялась. За то, что принесла мне... мир. Ты всегда приносила мне только это. Даже когда сама этого не понимала.
Алиса заплакала. Плакала и улыбалась одновременно.
— Я люблю тебя, мама.
— И я тебя, дочка. Очень.
Они попрощались. Алиса положила телефон и долго смотрела в потолок. Мысли путались. Перед глазами стояли два лица: Сухин с его холодной, деловой пустотой, и воображаемое лицо Кашина — человека, который отнял у матери всё и которого теперь нет.
— Сухин и правду по лицу очень не похож на меня. Ну нет ни одной черты как у меня, значит этот Кашин...
Она не знала, станет ли ей легче от этого знания. Но одно она знала точно: цепь замкнулась. Круг, начавшийся той апрельской ночью двадцать один год назад, завершился.
Монстр мёртв. Жертва выжила. Ребёнок вырос.
История закончена.
Алиса сняла с шеи два ключика — серебряный и железный. Долго держала их в ладони. Потом убрала в шкатулку, на самое дно. Как память. Как напоминание.
Тишина кончилась. Голоса — её, мамы, папы — теперь звучали свободно. И в этом звуке не было места для призраков.
Она открыла окно. Вечерний воздух ворвался в комнату, свежий, холодный, пахнущий приближающейся зимой. Алиса глубоко вдохнула и улыбнулась.
Она была жива. Её мать была жива. Они были вместе. И это было главным
---
Прошёл год.
Восемнадцатое апреля. Утро. Алиса, уже студентка первого курса, живущая в общежитии, но приехавшая на выходные, спустилась на кухню.
Мария готовила завтрак. Николай читал газету. Всё как всегда. Но не совсем.
На холодильнике не было записки. Мария повернулась к ним, сковородка в руке.
— Омлет с грибами, как обычно? — спросила она своим обычным, тёплым голосом.
— Да, — улыбнулась Алиса.
Они сели за стол. Ели. Разговаривали о пустяках: об учёбе Алисы, о новых обоях, которые родители выбрали для спальни, о планах на лето.
Ничего необычного. Кроме одного.
Сегодня был День Тишины. Годовщина. Но Мария не молчала. Она говорила. Её голос был чуть тише, может быть, в нём звучала лёгкая грусть, но он был. Она шутила, спрашивала, делилась новостями.
Она не превратилась в статую. Она не ушла в себя. Она была здесь. С ними.
После завтрака она подошла к окну, посмотрела на яблоню в саду, уже покрытую первыми листочками. Алиса подошла к ней, встала рядом.
— Как ты? — тихо спросила она.
Мария повернулась к ней, улыбнулась. Улыбка была немного печальной, но настоящей.
— Я живу, — сказала она просто. — Сегодня день, когда меня сломали. Но это также день, когда я начала собирать себя обратно. И день, когда я решила родить тебя. Так что в нём есть не только боль. Теперь есть и ты. И Коля. И этот дом. И наша жизнь. Она победила ту боль. Не до конца, нет. Шрам останется навсегда. Но она победила.
Она обняла Алису за плечи.
— Спасибо тебе. За то, что заставила меня говорить. Это было больно. Но это было нужно.
— Я тоже благодарна, — прошептала Алиса. — За всё.
Николай подошёл, встал с другой стороны, обнял их обеих. Они стояли у окна, три человека, переживших бурю и научившихся дышать после неё.
Ритуал молчания закончился. Его место заняла жизнь — шумная, неидеальная, иногда болезненная, но настоящая. Жизнь, в которой больше не было места тайнам, разъедающим изнутри. Была правда. Горькая, тяжёлая, но их общая правда. И она не убила их. Она сделала их сильнее. Не как одну семью, а как трёх отдельных людей, которые выбрали быть вместе, несмотря ни на что.
Алиса посмотрела на мать, которая смотрела в окно, и на отца, который смотрел на мать с бесконечной любовью и болью, которая наконец-то начала заживать.
Она нащупала на груди под одеждой два ключика: серебряный, подаренный на совершеннолетие, и железный, ржавый, от подвала. Один — символ новых дверей. Другой — символ двери, которую она наконец-то закрыла.
Тишина кончилась. Наступило время голосов. Их голосов.
Конец
Ну как вам история? Интересно ваше мнение, напишите в комментариях, нужны ли такие рассказы? Тогда будут ещё на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Начало истории, если кто ещё не прочитал