Ей было семь, когда она впервые вышла на сцену в роли Снегурочки на новогоднем утреннике. В решающий момент забыла все слова. Замерла. Губы затряслись. Убежала за кулисы в слезах, не заметив главного: зал хохотал и хлопал. Дети были в восторге.
Через несколько лет история повторилась на вступительных в студию при Центральном детском театре. Надя Румянцева читала монолог Фамусова из «Горя от ума». Читала с таким жаром, с такой немыслимой для подростка ростом метр пятьдесят пять страстью, что вошла в транс и перестала замечать зал. А когда очнулась – приёмная комиссия лежала на столах, задыхаясь от смеха. Приняли мгновенно.
Девочка, которую хотели все театральные педагоги Москвы, стеснялась собственной мечты. Признаться родным, что хочет стать актрисой, казалось ей легкомысленным, почти неприличным. Семья простая, смоленская деревня Потапово, отец – фронтовик, Герой Советского Союза. Какое тут кино?
Она нашла себе железный аргумент: в театральный надо сдавать меньше всего экзаменов. А дома соврала, что поступает в институт иностранных языков. Ложь раскрылась не сразу – зато карьера началась мгновенно. Первокурсницу, которая в свои семнадцать выглядела на двенадцать, позвали в спектакль по пьесе Сергея Михалкова. Зрители рыдали над судьбой её героини – маленькой советской девочки в английском приюте, – не подозревая, что перед ними взрослая студентка.
Она и потом будет обманывать возраст. Сыграет Тосю Кислицыну в тридцать с лишним, а героине восемнадцать. Ни один зритель не заподозрит подвоха. Но до «Девчат» было ещё далеко. А пока девочка, которая боялась назвать себя актрисой, сама того не замечая, уже ею стала.
На выпускном во ВГИКе режиссёр Иван Пырьев – человек, чьё слово в советском кино весило как приговор, – произнёс: «На эту девушку надо специально писать сценарии!» Сценарий заказали в тот же день. Провозились с ним пять лет. Зато получились «Неподдающиеся» – комедия, после которой Румянцеву узнавали на улицах, а на международном фестивале в аргентинском Мар-дель-Плата ей присудили приз за лучшую женскую роль. Британский Financial Times включил её в десятку лучших комедийных актрис мира – рядом с Джульеттой Мазиной и Люсиль Болл. Советские критики подхватили: «Чаплин в юбке».
А через два года случились «Девчата» – и Румянцева перестала принадлежать себе.
Образ Тоси она искала мучительно. С художницей перебирали костюмы, пробовали грим – режиссёр Юрий Чулюкин кивал, а Румянцева злилась: не то, всё не то. И вдруг однажды вечером в дверь постучалась незнакомая девчонка – худенькая, большеглазая, в кургузом пальтишке и рваной заячьей ушанке с торчащими в стороны ушами. Поклонница из детского дома, учится на ткачиху. Сидела на кухне, пила чай, рассказывала о жизни и вдруг выпалила: «Мы же с вами так похожи! Я тоже могу быть актрисой!»
Румянцева смотрела на неё и понимала: вот она, Тося. Узенькое пальтишко – героиня ведь приехала с юга, откуда у неё шуба? Маленькие холодные ботиночки. И эта нелепая шапка. Ушанку актриса потом позаимствовала у племянника, купив ему взамен новую.
За кадром шла другая драма. Чулюкин обещал роль Тоси своей жене, красавице Наталье Кустинской. Но понимал: Румянцева подходит в сто раз лучше. Глубоко вздохнул и начал снимать Румянцеву, а жене сказать не решался. Кустинская до последнего ждала вызова на площадку. Когда правда вскрылась – скандал, развод, и даже роль в «Королевской регате» брак не спасла.
«Девчата» посмотрели десятки миллионов. Следом «Королева бензоколонки» собрала тридцать четыре миллиона зрителей. К середине шестидесятых Румянцева была на вершине – смешная, трогательная, неотразимая. И именно в этот момент встретила человека, ради которого захотела всё это оставить.
Это случилось в 1965-м, на дне рождения у общих знакомых. Вилли Хштоян – дипломат, сотрудник Министерства внешней торговли – переступил порог квартиры и услышал из комнаты заливистый женский смех. Такой, от которого хочется улыбаться, не зная причины. Он потом говорил, что влюбился ещё до того, как увидел её лицо.
Вызвался проводить. Зима, Москва, снег. Шли пешком и разговаривали так, будто знали друг друга всю жизнь – без пауз, без неловкости. Прогулка растянулась на часы. Оба несли за спиной по неудачному браку. У Вилли подрастала четырёхлетняя дочь Карина. Надежда нашла с девочкой общий язык мгновенно – тот же дар, что и на экране: располагать к себе одним теплом. Познакомилась с родителями Хштояна, выучила первые армянские слова – просто потому, что хотела быть ближе.
В 1967-м поженились. И тогда Румянцева приняла решение, которое советский кинематограф ей не простил.
Не потому что устала. Не потому что роли кончились – их предлагали. Не потому что муж запретил – он не запрещал. Она выбрала. Спокойно, на ясную голову, как человек, который точно знает, чего хочет. Ей было тридцать семь. Позади – всесоюзная слава, мировые призы, миллионы зрителей. Впереди – жизнь без софитов.
Коллеги недоумевали. Она не оправдывалась. Вообще никогда не оправдывалась за этот выбор.
Пятнадцать лет – Тегеран, Каир, Малайзия, Сингапур. Пока зрители пересматривали «Девчат» по телевизору, сама Тося жила на другом конце света.
Румянцева вжилась в новую роль так же точно, как вживалась в экранные. Держалась на приёмах так, что иностранные дипломаты принимали её за потомственную аристократку. Свободно заговорила по-английски. Выучила армянский – ради семьи Вилли, ради его матери, чтобы за праздничным столом не чувствовать себя гостьей. Освоила восточную кухню. Одевалась элегантно, улыбалась ровно столько, сколько требовал протокол.
Одно саднило. Общих детей не появилось. Вилли попросил повременить – ради Карины, чтобы девочка не чувствовала себя отодвинутой. Надежда согласилась. Потом время ушло. Хштоян до конца винил за это себя. Она – не винила никого. Карину любила как родную, и девочка отвечала тем же.
В начале девяностых супруги вернулись в Москву. Румянцева – тихо, без пресс-конференций – вернулась к тому, что умела лучше всего. К работе голосом.
И вот что удивительно: её голос всё это время жил отдельной, тайной жизнью.
Нина из «Кавказской пленницы» – «студентка, комсомолка, спортсменка» – говорит голосом Румянцевой. Гюльчатай из «Белого солнца пустыни» – тоже она. Мартышка из «38 попугаев», которая не может остановиться ни на секунду, – её интонации, её ритм, её смех. Она дублировала «Анжелику» и «Унесённые ветром». Вела детскую передачу «Будильник» – целое поколение просыпалось по выходным под её голос, не зная, что это голос Тоси Кислицыной.
Румянцева не боролась за роли, не давала интервью о несправедливости забвения. Работала за кадром, в тени, в наушниках студии – с тем же азартом, с каким когда-то примеряла рваную ушанку племянника.
Казалось, жизнь стала тихой. Но девяностые не давали тишины никому.
Хштоян занялся бизнесом – как многие бывшие дипломаты, у которых остались связи, но исчезла страна. Провёл сделку по поставке импортного товара. Компаньон проигрался в карты и, чтобы закрыть долг, решил забрать долю Вилли. Не выкупить – забрать. Прислал бандитов.
Двое с оружием. Пришли грабить. Возможно – убивать.
Румянцева вспоминала это спокойно, но за каждым словом стоял ужас, переплавленный в ярость: «Когда он приставил мне пистолет и к сердцу, и к виску, и в глаза, я сказала: "Ну и что? Если ты думаешь, что из трупа вылетят деньги – стреляй! У меня ничего нет. Тебе надо было прийти лет двадцать назад, тогда, может, я б и поделилась!"»
Жизнь промелькнула перед глазами – прокрутилась, как на плёнке. «Ну и что, убьёшь – я свою жизнь хорошо прожила».
Не дрогнула. Не заплакала. Женщина ростом метр пятьдесят пять смотрела в дуло и разговаривала с бандитом так, будто перед ней нашкодивший двоечник. Одного из нападавших они с мужем задержали.
Тот же характер, что заставил её выйти на сцену в семь лет, соврать родителям ради мечты и бросить карьеру ради любви. Характер человека, который не умеет бояться чужих решений – потому что всегда принимает свои.
Последние годы она жила тихо. Москва, квартира, Вилли рядом. Никаких мемуаров, никаких обидных откровений о том, как забывают бывших звёзд. Журналисты иногда находили её – принимала приветливо, отвечала с юмором и без тени горечи.
Однажды спросили: не жалеет ли, что ушла из кино? Рассмеялась. «Я объездила весь мир! Не была в Австралии, в Кении, на Мадагаскаре, а так, практически, везде. Даже на Огненной Земле!»
Ни слова сожаления. Ни полутона фальши.
Она не отказалась от себя. Не предала талант. Не сломалась под чужими ожиданиями. Просто прожила жизнь так, как хотела – целиком, на полную, на своих условиях. И когда в старых фильмах звучит её голос – звонкий, дерзкий, неистребимо живой, кажется, что она всё ещё здесь. Смеётся где-то за кадром. И не собирается извиняться.
Также читайте: