Эпоха и Люди

Есть фильмы, которые объясняют эпоху точнее учебников. Я пересматриваю «Девушку без адреса» не потому, что это шедевр. Рязанов и сам так не считал – морщился, называл картину слабой, простоватой, недостойной разговора рядом с «Карнавальной ночью». Я пересматриваю её по другой причине: нигде больше я не видела Москву 1957 года такой живой. Не парадной, не монументальной – живой. С её дворами, стройками, случайными людьми в кадре, с этим особым воздухом города, который только что выдохнул и ещё не знает, что будет дальше...

Режиссёр отказывался браться за эту работу. Главный актёр оказался в реанимации. Другой едва не погиб, отказавшись от каскадёра. Третий пародировал Брежнева прямо перед камерой. А потом вся страна выучила этот фильм наизусть. Фильму «Обыкновенное чудо» скоро полвека. Его цитируют люди, родившиеся через двадцать лет после премьеры. Его песни узнают с первых нот. Его пересматривают каждый Новый год — по привычке, по любви, по инерции памяти. Но мало кто знает, через что прошла съёмочная группа, чтобы эта сказка добралась до экрана...

Костюмы роскошные, кресты стёрты, Пушкин переписан прозой — разбираем фильм Андреасяна покадрово. Графику разнесли ещё до премьеры. Первый трейлер вышел — и комментарии читались как приговор: «необъяснимо плохо», «уровень мобильной игры», «Андреасян в своём репертуаре». Провал казался неизбежным. А потом фильм вышел в прокат — и за уикенд собрал 669 миллионов рублей. Андреасян и Моряк удивились первыми: «Вот диво так уж дивное!» — написали в блоге и поблагодарили зрителей. Аналитики заговорили о двух миллиардах итоговых сборов...

Фильм сняли в мирном 1941-м. Запретили через три месяца. Показали через четыре года — когда от довоенного мира остались только воспоминания и эта плёнка. Пятое января сорок пятого. Московский кинотеатр. Зал набит — шинели, ватники, платки. Люди, которые четыре года не смеялись просто так, без повода, без разрешения. На экране замелькали титры, зазвучала музыка — и из динамиков полился мир, которого больше не существовало. Молодые женщины в светлых платьях спорили о пустяках. Военный в отглаженной...

Эту мелодию напевали миллионы. Смысл понимали — единицы. Попробуйте не подпеть: «Крутится, вертится шар голубой, крутится, вертится над головой…» Получилось остановиться? Вот и у целой страны не получалось — почти сто лет. Мотив прилипчивый, слова простые, картинка — никакая. Что за шар? Почему голубой? Почему над головой — это про глобус? Про воздушный шарик? Про планету Земля? Ни один ответ не верен. Разгадка пряталась в романсе 1830 года. Но чтобы до неё добраться, нужно пройти через сталинское...

Они экономили на завтраках, сбегали с уроков и пересматривали это кино снова и снова. У многих не было отцов — война забрала. А с экрана смотрел мужчина, который говорил сыну слова, которых они никогда не слышали дома. Лето пятьдесят восьмого. Душный кинозал где-нибудь в Свердловске, Минске, Ростове — география не важна, важен запах: нагретый дерматин кресел, чужой табак в фойе, сладкая пыль от экрана. Пацаны лет десяти-двенадцати сидят в третьем ряду — так близко, что шея затекает. Билет стоил копейки, но и копейки приходилось выкраивать из завтраков...

Русский язык нежности — богаче, чем вам кажется «Краш». «Масик». «Пикми». Весь любовный словарь поколения уместился в три с половиной слова – заёмных, стёртых, одноразовых, как бумажный стаканчик. Через пять лет их выбросят и заменят новыми. А на Руси для каждого оттенка чувства существовало отдельное слово. Для девушки, выросшей в отцовской неге, – одно. Для человека, без которого знобит, – другое. Для супруги, с которой прожил жизнь и сросся душой, – третье. Эти слова жили веками, и каждое звучит так, будто его произносят впервые...

Песня родилась не из нот и не из стихов. Она родилась из голоса. 14 февраля 2026 года Анне Герман исполнилось бы девяносто. Но её голосу возраст не нужен – он звучит так, будто запись сделана вчера. Поставьте «Эхо любви» и через четыре такта забудете, в каком вы году. Есть только этот тембр: высокий, прозрачный, невесомый. И тишина в груди, которая наступает, когда слова попадают точно. А ведь песня могла не появиться вовсе. У неё не было ни слов, ни мелодии – только голос, который однажды зазвучал в голове режиссёра Евгения Матвеева...

Многоэтажка висит в воздухе и никуда не падает. За этим стоит не безумие, а целая философия. Первый раз видишь такой дом и невольно замедляешь шаг. Двадцатиэтажная махина нависает над головой, а внизу вместо привычного цоколя – бетонные «лапы» и сквозной ветер. Между опорами – пустота. Голуби, обрывки пакетов, чьи-то припаркованные машины. Мозг посылает простой сигнал: это не должно стоять. Но стоит. Десятилетиями. В Москве и Петербурге, в Минске и Киеве. Дома на ножках – одни из самых странных построек позднего СССР...

Эмиль Лотяну взял два ранних текста Максима Горького: «Макар Чудра» и «Старуха Изергиль» и сшил из них один сценарий. Драма о любви, гордости и свободе, за которую платят кровью. Действие он перенёс на окраину Австро-Венгерской империи, в начало XX века – туда, где заканчивались дороги и начинались Карпаты. На роли в массовке Лотяну позвал актёров Молдавской киностудии. Но этого было мало. Ему нужны были настоящие лица, настоящие руки, настоящий огонь и он привёл на площадку цыган из вольных таборов и московского театра «Ромен»...

Горький — имя, от которого тянет зевнуть. Школьная программа сделала своё дело: «Мать», «На дне», «Детство» — прочитано, законспектировано, забыто. Четырежды номинант на Нобелевскую премию превратился в бронзовый бюст у входа в библиотеку. Памятник, мимо которого проходят не глядя. А между тем Горький — один из самых экранизируемых русских писателей. Больше ста раз. В Москве и Токио, на плёнку и на видео, с живыми актёрами и куклами. Его снимали Пудовкин, Куросава, Соловьёв, Панфилов. Автора, которого никто не хочет перечитывать, не перестают переснимать...

Десять лет, три страны, смерть актёра и развал СССР — за кадром «Ермака» творилось такое, что хватило бы на отдельный фильм. Арнольд Шварценеггер в кольчуге. На деревянном струге, посреди сибирской реки. Казаки с пищалями по бортам. Арни поворачивается к камере и произносит что-то про честь русского оружия. Бред? А ведь до этого кадра оставался один телефонный звонок. Когда я пересматривала «Ермака», не отпускало ощущение: каждый кадр вырывали у судьбы зубами. Так и оказалось. За сериалом тянется...