РАССКАЗ. ГЛАВА 7.
Август.
Голуби в голубятне жили своей жизнью. Птенцы Лады и Грома выросли, оперились, уже пробовали летать — неуклюже, смешно, с отчаянным писком. Князь, белый турман, постарел за это время, подобрел, перестал ревновать хозяина к чужим рукам. Он сидел на жёрдочке, важно нахохлившись, и смотрел на дорогу янтарным, всё понимающим глазом.
Ася приходила к голубятне каждый день. Кормила птиц, меняла воду, чистила клетки. Сидела на крыльце, глядя на дорогу, уходящую за горизонт.
Письма от Федьки приходили всё реже. Служба, учения, дальние походы — времени писать почти не оставалось. Но она знала: он вернётся. Скоро. Обещал.
От Генки писем не было уже три недели.
Она старалась не думать об этом. Не гадать, не ждать, не надеяться. Гнала от себя мысли о нём — и каждую ночь, закрывая глаза, видела его лицо, его руки, его улыбку.
— Господи, — шептала она в темноту. — Господи, прости меня.
Федька вернулся в середине августа.
Поезд пришёл ранним утром, когда солнце только-только показалось из-за леса, и роса на траве лежала такая густая, что каждый шаг по лугу отзывался мокрым, сочным всхлипом.
Он сошёл с подножки вагона — высокий, широкоплечий, в новенькой, с иголочки, военной форме, с вещмешком за плечами. Волосы его, отросшие за службу, были коротко подстрижены, и лицо, обветренное, посуровевшее, казалось старше, мужественнее.
Он стоял на перроне, щурился от солнца, вдыхал родной воздух — пахнущий пылью, полынью, озерной свежестью — и сердце его колотилось где-то в горле.
— Федя! — крикнул кто-то. — Федька вернулся!
Он не успел сделать и шага — его окружили, обступили, обнимали, хлопали по плечам, трясли руки. Председатель Митрофан Савельич, старый, ещё больше сдавший за этот год, жал руку, тряс её, приговаривал:
— Молодец, служивый! Молодец! А мы уж заждались!
Бабы ахали, всплёскивали руками, оглядывали его со всех сторон.
— Красавец-то какой! — голосила тётка Нюра. — Гляньте, люди добрые, форма-то, форма!
— А возмужал-то как! — вторила Дарья. — Не узнать парня!
Федька улыбался, кивал, отвечал на вопросы — и всё время искал глазами кого-то одного.
Ася стояла в стороне, у старой, замшелой колонны, и смотрела на него.
Она не бежала навстречу, не кричала, не плакала.
Просто стояла, прижав руки к груди, и смотрела — огромными, серыми глазами, в которых отражалось всё небо и вся её бесконечная, выстраданная, вымоленная любовь.
Федька увидел её.
И всё вокруг исчезло — люди, голоса, шум, суета. Осталась только она — маленькая, тонкая, в том же сером платочке, в светлом платье, с распущенными, отросшими за лето волосами, которые падали на плечи светлыми, льняными прядями.
Он шагнул к ней. Потом ещё шаг. Потом ещё.
— Ася, — выдохнул он. — Асенька…
Она бросилась к нему.
Обхватила руками, прижалась всем телом, уткнулась лицом ему в грудь. И только тогда — только когда почувствовала его тепло, его запах, его руки на своих плечах — разрыдалась.
— Вернулся, — шептала она. — Вернулся, вернулся, вернулся…
— Вернулся, — отвечал он. — Я же обещал.
Он гладил её волосы, её плечи, её спину, целовал мокрые от слёз щёки, глаза, губы.
— Тише, тише, — шептал он. — Я здесь. Я с тобой. Никуда больше не уеду.
Ася плакала и смеялась одновременно, и люди вокруг улыбались, утирали глаза, переглядывались.
— Любовь-то какая, — вздыхала тётка Нюра. — Господи, любовь-то…
Бабка Луша ждала его дома.
Она сидела на крыльце, сложив руки на коленях, и смотрела на дорогу. Увидев его — высокого, красивого, в военной форме, — медленно поднялась, шагнула навстречу.
— Сынок, — сказала она. — Сынок ты мой…
Федька подхватил её на руки, прижал к себе.
— Баб Лушь, — выдохнул он. — Бабушка ты моя…
Она была лёгкая, сухонькая, почти невесомая. Он держал её в объятиях и чувствовал, как дрожит её старое, измученное тело, как бьётся её сердце — часто, радостно, благодарно.
— Я молилась за тебя, — шептала она. — Каждый день. Каждую ночь.
— Я знаю, — ответил он. — Я чувствовал.
Она отстранилась, посмотрела на него — долгим, внимательным взглядом.
— Возмужал, — сказала она. — Совсем мужчина стал.
— А ты всё такая же, — улыбнулся Федька. — Красивая.
— Ой, льстец, — бабка Луша махнула рукой. — Иди в избу, я пирогов напекла.
Федька шагнул к порогу, остановился.
— Баб Лушь, — сказал он. — А Лиза? Она где?
Бабка Луша помолчала.
— В поле, — ответила она. — Работает. Ей сказали, что ты приедешь, а она не пошла встречать.
— Почему?
Бабка Луша посмотрела на него — долгим, всё понимающим взглядом.
— Не знаю, Федя, — сказала она. — Ты у неё сам спроси.
Лиза работала на дальнем поле, у самого леса.
Она знала, что Федька вернулся. Ещё утром, на заре, мимо их дома проскакал на лошади председательский сын, крикнул: «Лобанов приехал!» — и умчался дальше.
Мать всплеснула руками, засуетилась:
— Лиз, ты слышала? Федька вернулся! Беги встречай!
— Успею, — ответила Лиза. — Мне в поле надо.
— Да какое поле! — всполошилась мать. — Там без тебя управятся!
— Управятся, — повторила Лиза. — А я пойду.
Она взяла грабли, узелок с обедом и ушла. Не оборачиваясь. Не оглядываясь.
Она не могла видеть, как Ася бросится ему на шею.
Не могла слышать, как она будет плакать и смеяться. Не могла стоять в толпе и делать вид, что у неё тоже есть право на радость.
Поэтому она ушла в поле. Работать. До изнеможения. До ломоты в спине. До дрожи в руках.
— Лизка! — окликнул её Костян. — Ты чего такая? Федька вернулся, а ты тут сено ворочаешь!
— Вернулся — и хорошо, — ровно ответила Лиза. — Работать-то всё равно надо.
Костян покачал головой, но спорить не стал.
Она работала до самого вечера, не поднимая головы.
Сено сыпалось из её рук, кололо ладони, лезло в глаза, в волосы, за воротник, но она не замечала.
— Лиза, — раздалось за спиной.
Она замерла.
Обернулась.
Федька стоял в двух шагах, прислонившись спиной к стогу. Форма на нём была другая — не та, новенькая, парадная, в которой он сошёл с поезда, а старая, рабочая рубаха, выцветшая, застиранная, но такая родная, что у Лизы перехватило дыхание.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она.
Голос её звучал ровно, спокойно. Только пальцы, сжимавшие черенок граблей, побелели от напряжения.
Они стояли друг против друга, разделённые двумя шагами и той невидимой, зыбкой чертой, которую ни один из них не решался переступить.
— Ты не пришла встречать, — сказал Федька.
— Работа была, — ответила Лиза. — Сено не ждёт.
Он кивнул. Помолчал.
— Я по тебе скучал, — сказал он тихо. — Там, на службе.
Лиза подняла глаза.
— Правда?
— Правда, — ответил он. — Часто вспоминал. Как мы с тобой на стогу работали. Как ты сено подавала.
Она молчала. Смотрела на него — и в глазах её, серых, с длинными ресницами, плескалось столько боли, столько любви, столько отчаянной, безнадёжной нежности, что у Федьки сжалось сердце.
— Лизка, — сказал он. — Я…
— Не надо, — перебила она. — Пожалуйста, не надо.
Она опустила глаза, провела рукой по лицу, стирая невидимую слезу.
— Ты с Асей виделся? — спросила она.
— Виделся, — ответил он.
— Она тебя ждала. Всё это время. Каждый день.
— Я знаю.
— Ты её любишь?
Федька помолчал.
— Люблю, — ответил он. — Всегда любил.
Лиза кивнула.
— Ну и хорошо, — сказала она. — Значит, всё правильно.
Она повернулась, взяла грабли.
— Мне работать надо, — сказала она. — А ты иди. Тебя там заждались.
— Лиза…
— Иди, Федя.
Он постоял ещё немного. Потом развернулся и пошёл к деревне.
Лиза смотрела ему вслед — и не плакала. Слёзы высохли ещё утром, когда она решила не идти на вокзал.
Она знала, что он вернётся не к ней. Знала, что будет больно. Знала — и всё равно ждала.
Потому что ждать — это единственное, что она умела.
Вечером того же дня Ася пришла к Федьке.
Они сидели на крыльце голубятни, как когда-то, и смотрели, как над озером садится солнце. Князь, белый турман, сидел на плече у хозяина, ворковал довольно, довольно, тёрся клювом о его щёку.
— Я так ждала тебя, — сказала Ася. — Каждый день. Каждую минуту.
— Я знаю, — ответил Федька. — Я чувствовал.
Она помолчала. Потом взяла его руку в свою.
— Федя, — сказала она. — Я хочу за тебя замуж.
Он замер. Смотрел на неё — и не верил своим ушам.
— Ты серьёзно? — спросил он хрипло.
— Серьёзно, — ответила она. — Я давно это решила. Ещё когда ты уехал. Я поняла, что не могу без тебя. Что ты — моя судьба. Что другой мне не надо.
— Ася, — выдохнул он. — Я…
— Не говори ничего, — перебила она. — Просто скажи: да.
Он смотрел на неё. На её глаза — серые, с тёмными ресницами, в которых отражалось закатное небо. На её губы — чуть припухшие, дрожащие. На её руки — тонкие, узловатые, с въевшейся в ладони землёй.
— Да, — сказал он. — Да, Ася. Да.
Она улыбнулась — светло, счастливо, впервые за этот долгий, бесконечный год.
— Спасибо тебе, — шепнула она. — За всё спасибо.
Она обняла его, прижалась всем телом.
— Только, — сказала она тихо, — давай не будем ждать. Давай поженимся сейчас. Пока Генка не вернулся.
Федька вздрогнул.
— Почему? — спросил он. — При чём здесь Генка?
Ася помолчала. Сердце её колотилось где-то в горле.
— Я просто… — она запнулась. — Я хочу, чтобы это было только наше. Чтобы никто не мешал. Чтобы никто не вставал между нами.
Федька смотрел на неё — и вдруг, впервые за всё время, почувствовал смутную, холодную тревогу.
— Ася, — сказал он. — Ты ничего не хочешь мне сказать?
Она покачала головой.
— Нет, — ответила она. — Ничего.
Он не стал расспрашивать. Обнял её, прижал к себе.
— Хорошо, — сказал он. — Давай поженимся. Скоро.
Она кивнула. Уткнулась лицом ему в грудь.
И заплакала — тихо, беззвучно, чтобы он не слышал.
Свадьбу назначили на конец августа.
Ася носилась по деревне хлопотливая, суетливая, с постоянно раскрасневшимися щеками и блестящими глазами. Тётка Нюра вздыхала, качала головой, но помогала — шила платье, договаривалась с председателем насчёт гулянки, собирала приданое.
— Ох, девка, — приговаривала она. — Ох, торопишься ты.
— Не тороплюсь, тёть Нюр, — отвечала Ася. — Я уже наторопилась. Теперь спешить надо.
— Куда спешить-то? — не понимала тётка.
— Федька твой никуда не денется. Обвенчаетесь и после Покрова.
— Нет, — Ася мотнула головой. — Надо сейчас.
Тётка Нюра смотрела на неё — и не узнавала.
Что-то надломилось в этой девушке, что-то изменилось. Глаза её стали другими — глубже, тревожнее, с какой-то затаённой, лихорадочной поспешностью.
— Ты это, — сказала тётка Нюра. — Ты Генке-то написала? Что Федька вернулся, что свадьба?
Ася замерла.
— Напишу, — ответила она. — Позже.
— А чего позже? — не отставала тётка. — Он же друг Федьке, брат почти. Нехорошо как-то…
— Я сказала — позже, — оборвала Ася. — Не мешай.
Тётка Нюра замолчала. Только покачала головой.
Лиза узнала о свадьбе от матери.
— Федька-то наш женится, — сказала она за ужином. — На Аське этой, городской. Через две недели гулянка.
Лиза не подняла головы. Продолжала мешать ложкой в тарелке.
— Слышишь, Лиз? — переспросила мать.
— Слышу, — ответила Лиза. — Хорошо. Пусть живут счастливо.
Мать вздохнула.
Но ничего не сказала.
В тот вечер Лиза долго сидела у окна, смотрела на звёзды. Потом встала, накинула платок и вышла во двор.
Ночь была тихая, прозрачная, с той особенной, предосенней прохладой, которая пробирает до костей. Черёмуха под окном у Федьки темнела тяжёлой, налитой листвой, и ветер, пробегая по саду, срывал с неё последние, переспевшие ягоды.
Лиза подошла к голубятне, поднялась по лесенке. Князь, белый турман, встретил её тихим, приветственным воркованием.
— Здравствуй, — сказала Лиза. — Ты тоже его ждёшь?
Князь склонил голову набок, посмотрел на неё янтарным, понимающим глазом.
— А он не вернётся к нам, — сказала Лиза. — Теперь у него другая жизнь. Другая семья.
Она гладила белые, мягкие перья, и слёзы текли по её щекам — тихие, горькие, бесконечные.
Князь ворковал — печально, согласно.
— Только ты не улетай, — просила Лиза. — Ты останься. Ты мне нужен.
Князь тёрся клювом о её ладонь.
И она сидела в голубятне до самой зари, глядя на звёзды, на спящую деревню, на дорогу, уходящую за горизонт.
За две недели до свадьбы Ася получила письмо.
Она узнала конверт ещё издалека — полевая почта, Генкин почерк. Сердце её замерло, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у пойманной птицы.
Она разорвала конверт дрожащими пальцами.
«Ася, здравствуй.
Я знаю, что Федька вернулся. Знаю, что вы женитесь. Мне написали из дома.
Я не буду мешать. Не приеду, не встану между вами. Ты сделала свой выбор, и я его принимаю.
Я только хочу, чтобы ты знала: я не жалею ни о чём. Ни об одном дне, ни об одном часе, ни об одной минуте, проведённой с тобой. Ты была самым светлым, что случилось в моей жизни.
Ты прости меня, если сможешь. За всё прости.
Будь счастлива, Ася.
Твой Гена».
Ася читала письмо и плакала.
Слёзы капали на бумагу, расплывались чернила, и строчки таяли на глазах, превращаясь в тёмные, мокрые пятна.
— Прости, — шептала она. — Прости меня, Гена. Прости, прости, прости…
Она спрятала письмо в шкатулку, рядом с другими. Закрыла крышку.
И пошла к Федьке.
Свадьба была в субботу, под вечер.
Народ собрался у сельсовета — бабы в ярких платках, мужики в праздничных рубахах, дети с криком носились вокруг столов, сколоченных наспех из длинных досок.
Федька стоял в центре, в новом костюме, непривычный, неловкий, счастливый.
Бабка Луша, маленькая, сгорбленная, сидела рядом, крестилась мелко, быстро, шептала молитву.
Ася вышла из дома тётки Нюры — в белом платье, с фатой, расшитой мелкими жемчужинками. Волосы её, светлые, льняные, были уложены в высокую причёску, и только одна тонкая прядь выбилась, упала на щёку.
Она шла к Федьке медленно, осторожно ступая по усыпанной лепестками дорожке, и смотрела только на него.
— Красивая какая, — вздыхали бабы. — Господи, красивая…
— Подходят друг другу, — кивали мужики. — Хорошая пара.
Лиза стояла в последнем ряду, прижавшись спиной к старой, замшелой раките. На ней было скромное ситцевое платье, волосы заплетены в косу, уложены вокруг головы. Лицо бледное, спокойное, только глаза — серые, с длинными ресницами — горели ровным, тихим светом.
Она смотрела, как Ася подходит к Федьке, как они берут друг друга за руки, как председатель Митрофан Савельич,провозглашает их мужем и женой.
Смотрела — и не плакала.
Слёзы кончились ещё вчера, когда она в последний раз гладила белые перья Князя и шептала ему: «Прощай».
— Горько! — закричали гости. — Горько!
Федька наклонился к Асе, поцеловал её — долго, крепко, счастливо.
Лиза отвернулась.
Она постояла ещё немного, слушая гул голосов, звон посуды, весёлые крики. Потом развернулась и пошла прочь — медленно, не оглядываясь, не сбавляя шага.
— Лизка! — окликнул её кто-то. — Ты куда? Свадьба же!
— Я сейчас, — ответила она. — Отойду.
Она шла по дороге к озеру, и ветер трепал её волосы, выбившиеся из косы. Черёмуха у Федькиного дома провожала её взмахом тяжёлых, налитых ветвей.
А ночью, когда свадьба отгремела, гости разошлись, а молодые уединились в Федькиной избе, Князь, белый турман, вдруг поднялся с жёрдочки, расправил крылья и вылетел в открытую дверцу.
Он кружил над деревней долго, почти до рассвета, вглядываясь в темноту янтарными, зоркими глазами.
Август догорал медленно, нехотя, как догорает долгая, счастливая жизнь — без сожалений, но с тихой, затаённой печалью.
Небо над деревней стояло высокое, прозрачное, выцветшее до бледной, акварельной голубизны. Солнце уже не пекло, а только золотило — мягко, ласково, прощально. По утрам на траве лежала роса — холодная, обильная, не чета июньской, лёгкой. Она тяжело оседала на листьях, гнула стебли к земле, и первые лучи солнца зажигали в каждой капле по маленькой, ослепительной радуге.
Черёмуха под окном у Федьки стояла почти голая. Ягоды с неё осыпались — кто-то собрал на варенье, кто-то так и оставил лежать под ногами чёрной, липкой россыпью. Листья, тронутые первой желтизной, облетали один за другим, кружились в медленном, прощальном танце и падали на влажную землю, на замшелую скамью, на крыльцо, где теперь редко кто сидел.
Голубятня опустела.
Князь, белый турман, улетел в ту самую ночь — и больше не вернулся. Федька искал его три дня, обошёл все окрестные леса, звал, свистел по-особенному, по-своему. Но Князь не откликался. Только ветер гулял в пустых клетках, да Гром с Ладой, оставшиеся одни, ворковали тревожно и тоскливо.
— Улетел, — сказал Федька, вернувшись с четвёртого, безнадёжного поиска. — Не захотел со мной оставаться.
Ася молчала. Стояла у окна, смотрела на опустевшую голубятню, и пальцы её теребили край платка.
— Может, вернётся, — сказала она тихо. — Голуби всегда возвращаются.
— Не все, — ответил Федька.
Первая неделя после свадьбы прошла в хлопотах.
Ася перебирала вещи, раскладывала по полкам, притиралась к новому дому, к бабке Луше, к незнакомому, чужому укладу. Бабка Луша встретила её настороженно, но без вражды — мол, девка как девка, а Федьке с ней жить, не нам судить.
— Ты это, — сказала она Асе на второй день. — Ты не думай, я не враг. Я старая, мне много не надо. Ты хозяйской будь.
— Спасибо, — ответила Ася. — Я постараюсь.
Она старалась. Честно, изо всех сил.
Вставала затемно, доила корову — бабка Луша показывала, как правильно, и Ася училась, путалась, проливала молоко, но не сдавалась. Топила печь, месила тесто, стирала, убирала. Руки её, непривычные к такой работе, быстро стёрлись в кровь, покрылись мозолями и трещинами, но она не жаловалась.
Федька смотрел на неё — и не узнавал.
Она стала другой. Не той Асей, которую он провожал на вокзале, не той, что писала ему письма о любви и ждала встречи. Эта Ася была тихая, замкнутая, с постоянно опущенными глазами и виноватой, напряжённой улыбкой.
— Ты чего? — спрашивал он. — Случилось что?
— Ничего, — отвечала она. — Устала просто.
Он верил. Не хотел не верить.
Но правда сама лезла в руки.
Он нашёл письмо на третий день после свадьбы.
Ася ушла в погреб за картошкой, и Федька, перебирая старые вещи на полке, случайно задел шкатулку. Деревянную, резную, с выжженным на крышке узором — он помнил, она привезла её из города.
Шкатулка упала, раскрылась. И письма — десятки писем, сложенных аккуратными стопками — рассыпались по полу.
Федька наклонился, поднял одно.
«Ася, здравствуй. У нас тут служба идёт…»
Почерк был не его.
Он поднял другое.
«Я знаю, что ты ждёшь его. Я не прошу тебя забыть Федьку…»
Руки его задрожали.
Третье. Четвёртое. Пятое.
Все — от Генки. Все — полные любви, нежности, тоски. И ответы — её, Асины, короткие, сдержанные, но такие тёплые, такие живые, такие… не для друга.
— Что это? — спросил он, когда Ася вернулась из погреба.
Она замерла на пороге. Ведро с картошкой выпало из её рук, покатилось по полу, рассыпая бурые, мытые клубни.
— Федя, — сказала она. — Я могу объяснить…
— Что это? — повторил он. Голос его был глухой, чужой. — Ты спала с ним?
Она молчала. Смотрела на него — и в глазах её, серых, с тёмными ресницами, стояла такая мука, такое отчаяние, что у него оборвалось сердце.
— Отвечай! — крикнул он. — Ты спала с Генкой?
— Да, — сказала она. — Один раз. Перед его отъездом.
Федька отшатнулся, будто она ударила его.
— Ты… — выдохнул он. — Ты лгала мне. Всё это время. Писала, что любишь, что ждёшь, а сама…
— Я люблю тебя, — перебила она. — Только тебя, Федя. Это была ошибка. Я не знаю, как это случилось. Я не хотела…
— Не хотела? — он засмеялся — горько, зло, страшно. — А что ты хотела? Чтобы я не узнал? Чтобы мы жили, как ни в чём не бывало?
— Я хотела сказать тебе, — она упала на колени, протянула к нему руки. — Много раз хотела. Но боялась. Боялась тебя потерять.
— Потерять? — Федька смотрел на неё сверху вниз, и лицо его было белое, как мел. — Ты уже потеряла меня, Ася. В ту самую ночь, когда легла с ним.
Он вышел из избы, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась сухая штукатурка.
Ася осталась одна. Сидела на полу, среди рассыпанных писем, раздавленной картошки, осколков разбитой жизни.
И плакала — беззвучно, безнадёжно, бесконечно.
После того дня в избе поселилась тишина.
Федька говорил с Асей только по необходимости — коротко, сухо, не глядя в глаза. Спал на лавке, укрываясь старой шинелью, и если она пыталась приблизиться, отворачивался к стене.
— Не надо, — говорил он глухо. — Не подходи.
Она подходила. Пыталась объяснить, оправдаться, вымолить прощение.
— Я не могу без тебя, Федя, — шептала она в темноту. — Я умру без тебя.
Он молчал.
Бабка Луша смотрела на них, качала головой, но в разговоры не вмешивалась. Только иногда, вечерами, когда Ася уходила в сени и плакала там, уткнувшись лицом в фартук, бабка подходила к Федьке и клала сухую, узловатую ладонь ему на плечо.
— Простил бы ты её, — говорила она тихо. — Грех-то не смертный.
— Она предала меня, — отвечал Федька. — Как мне это простить?
— А ты попробуй, — вздыхала бабка. — Может, и полегчает.
Он не пробовал.
Лиза старалась не пересекаться с Федькой.
Она знала, что у них в доме творится неладное — деревня есть деревня, слухи ползут быстрее ветра. Знала, что Федька нашёл какие-то письма, что Ася плачет каждый день, что они спят врозь.
И боялась — до дрожи, до холодного пота — что однажды он придёт к ней.
Не потому, что любит. А потому, что больно.
Она не хотела быть запасным аэродромом. Не хотела, чтобы он пришёл к ней от отчаяния, от обиды, от желания уколоть Асю.
Поэтому она уходила в поле с рассветом и возвращалась затемно. Брала самую трудную работу, ту, где не надо думать, не надо чувствовать, не надо помнить.
— Лизка, — окликнул её однажды Костян. — Ты бы полегче. Убьёшься ведь.
— Не убьюсь, — ответила она. — Я крепкая.
Она и правда стала крепкой. Кожа на руках огрубела, мозоли задубели, спина перестала ныть к вечеру. Только сердце — глупое, непослушное — всё болело.
Она видела Федьку издалека. На околице, у колодца, на председательском дворе. И каждый раз — отворачивалась, уходила, пряталась.
Он не искал её. Может, не замечал. Может, не хотел.
И это было правильно.
Так и должно быть.
Генка вернулся в начале сентября.
Поезд пришёл под вечер, когда солнце уже садилось за лес и небо над горизонтом горело багровым, лиловым, золотым. Туман, тонкий, прозрачный, стлался над землёй, цеплялся за кусты, за плетни, за ноги лошадей.
Генка сошёл с подножки — высокий, худой, с обветренным, осунувшимся лицом.
Форма висела на нём мешком, вещмешок за плечами казался неподъёмным.
Мать ждала его у самого поезда. Увидела — и бросилась навстречу, обхватила руками, прижала к себе.
— Сынок, — шептала она. — Сынок ты мой…
— Мам, — ответил он. — Ну, мам, не плачь.
Она плакала. И сёстры, Катя с Машей, стоявшие рядом, тоже плакали — в голос, навзрыд, размазывая слёзы по щекам.
— Вернулся, — всхлипывала Катя. — А мы уж думали…
— Что думали? — Генка обнял её, прижал к себе. — Я же обещал.
Лиза стояла в стороне, у старой, замшелой колонны. Смотрела на брата — и сердце её разрывалось на части.
Он похудел. Сильно, заметно для всех. Глаза ввалились, под ними залегли тёмные, глубокие тени. И смотрел он не на мать, не на сестёр, а куда-то мимо, сквозь, в пустоту.
— Ген, — сказала Лиза, подходя. — Здравствуй.
Он поднял глаза. Увидел её — и вдруг улыбнулся. Устало, виновато, но улыбнулся.
— Лизка, — сказал он. — А ты всё такая же.
— А ты постарел, — ответила она. — Совсем дед.
Он усмехнулся.
— Служба, — сказал он. — Не сахар.
Они обнялись — коротко, по-братски. Лиза чувствовала, как дрожат его руки, как часто бьётся сердце.
— Ты к Федьке пойдёшь? — спросила она тихо.
Генка замер.
— Пойду, — ответил он. — Завтра.
— Сегодня, — сказала Лиза. — Не откладывай.
Он посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом.
— Знаешь? — спросил он.
— Знаю, — ответила она. — Всё знаю.
Он кивнул.
— Сегодня, — повторил он. — Так и быть.
Федька ждал его на крыльце.
Он сидел на верхней ступеньке, курил — редко, только когда совсем невмоготу. Увидев Генку, не встал, не шагнул навстречу. Только посмотрел — долго, тяжело, не мигая.
— Здорово, — сказал Генка.
— Здорово, — ответил Федька.
Они молчали. Ветер шевелил листву, где-то далеко, на озере, кричали чайки.
— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал Генка.
— Знаю, — ответил Федька.
— Я не буду просить прощения, — сказал Генка. — Потому что мне нечем оправдаться.
Федька молчал.
— Я любил её, — продолжал Генка. — Всю жизнь любил. И знал, что она твоя. Знал — и ничего не мог с собой поделать.
— Ты спал с ней, — сказал Федька. Голос его был ровный, спокойный. Слишком спокойный. — Моей женой. Пока я в армии письма ей писал.
— Да, — ответил Генка. — Спал.
Федька поднялся. Подошёл к нему вплотную.
— Ты друг мне был, — сказал он. — Брат.
— Был, — согласился Генка.
— А теперь?
— Не знаю, — ответил Генка. — Тебе решать.
Федька смотрел на него долго. Очень долго. Потом размахнулся и ударил — сильно, в скулу.
Генка не увернулся. Принял удар, отшатнулся, выпрямился.
— Ещё? — спросил он.
Федька стоял, тяжело дыша. Рука его, сжатая в кулак, дрожала.
— Уходи, — сказал он. — Пока я тебя не убил.
Генка кивнул. Развернулся и пошёл прочь.
— Генка, — окликнул его Федька.
Он обернулся.
— Завтра приходи, — сказал Федька. — Вечером. С Лизой. Посидим, поговорим.
— Зачем? — спросил Генка.
— Затем, — ответил Федька. — Что было — то было. А жить дальше надо.
Генка смотрел на него — и в глазах его, светлых, как северное небо, стояла такая благодарность, такая боль, такая надежда, что у Федьки перехватило дыхание.
— Приду, — сказал Генка.
И ушёл.
Вечер следующего дня выдался тихий, прозрачный, с той особенной, предосенней печалью, которая разливается по миру, когда лето уже умерло, а осень ещё не родилась.
Черёмуха под окном стояла почти голая. Последние листья, жёлтые, сморщенные, ещё держались на самых верхних ветках, но ветер то и дело срывал их, кружил в воздухе и бросал на землю, в общую тёмную кучу.
Бабка Луша накрыла стол.
Она достала из сундука лучшую скатерть — вышитую ещё её матерью, с петухами и васильками. Расставила тарелки, разложила ложки, поставила в центр большую миску с дымящейся картошкой.
— Садитесь, — сказала она. — Чего стоять-то?
Федька сел первым. Рядом с ним — Ася. Бледная, осунувшаяся, с опухшими от слёз глазами. Она не поднимала головы, только теребила край скатерти.
Генка вошёл в избу, остановился на пороге.
— Проходи, — сказал Федька. — Не стой.
Генка прошёл. Сел напротив, рядом с Лизой.
Они сидели вчетвером за одним столом — те, кто ещё год назад были неразлучны. И между ними лежало столько невысказанного, столько нерешенного, столько непрощенного, что воздух, казалось, звенел от напряжения.
— Ну, — сказал Федька. — Давайте говорить.
Ася подняла глаза.
— Федя, — начала она. — Я…
— Молчи, — оборвал он. — Я не с тобой говорю.
Она замолчала. Опустила голову.
Федька повернулся к Генке.
— Ты знаешь, — сказал он. — Я на тебя зла не держу.
Генка поднял глаза.
— Не держишь?
— Нет, — ответил Федька. — Злость — она для слабаков. А я не слабак.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Ты друг мне, — сказал он. — Был и останешься. Что бы ни случилось.
Генка смотрел на него — и не верил своим ушам.
— Но ты мне скажи, — продолжал Федька. — Только честно. Ты её любишь?
Генка взглянул на Асю. Она сидела, не поднимая головы, и пальцы её, вцепившиеся в скатерть, побелели от напряжения.
— Люблю, — сказал Генка. — Всегда любил.
— И сейчас?
— И сейчас.
Федька кивнул. Помолчал.
— А она тебя?
Генка не ответил.
— Я тебя спрашиваю, — Федька повернулся к Асе. — Ты его любишь?
Ася подняла голову. В глазах её, серых, с тёмными ресницами, стояли слёзы.
— Нет, — сказала она. — Я люблю тебя, Федя. Только тебя.
— А с ним зачем легла?
Она молчала.
— Я жду ответа, — сказал Федька.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я была одна. Мне было страшно. А он был рядом…
— Рядом, — повторил Федька. — Понятно.
Он повернулся к Генке.
— Ты слышал? — спросил он. — Рядом.
Генка сидел неподвижно, как каменный. Лицо его было белое, только на скулах горели два красных пятна.
— Слышал, — ответил он.
— И что ты на это скажешь?
Генка помолчал. Потом поднял глаза.
— Я виноват, — сказал он. — Перед тобой. Перед ней. Перед всеми.
— Знаю, — ответил Федька. — Я не про вину. Я про любовь.
Генка смотрел на него — долго, не отрываясь.
— Я не знаю, что такое любовь, — сказал он. — Наверное, это когда человек тебе нужен больше жизни. Когда ты готов на всё, лишь бы он был счастлив. Даже если это счастье — не с тобой.
Федька молчал.
— Я хочу, чтобы она была счастлива, — продолжал Генка. — С тобой. Потому что я знаю: ты сделаешь её счастливой. А я… я просто уйду.
— Куда? — спросила вдруг Лиза.
Все обернулись к ней.
— Куда ты уйдёшь? — повторила она. — В другую деревню? В другой город? От себя не уйдёшь.
Генка смотрел на сестру — и в глазах его, светлых, усталых, стояла такая благодарность, такая боль, такая любовь, что у Лизы перехватило дыхание.
— Я останусь, — сказал он. — Если Федька позволит.
Федька кивнул.
— Оставайся, — сказал он. — Куда ж ты денешься.
Они сидели молча. Бабка Луша вздыхала, крестилась, смахивала слезу. Ася плакала, уткнувшись лицом в ладони. Лиза смотрела в одну точку, и мысли её были далеко-далеко.
— Значит, так, — сказал Федька. — Живём дальше. Вместе.
— Вместе, — эхом отозвался Генка.
Ася ждала Генку у озера.
Она пришла сюда, когда все уснули. Не могла больше лежать, ворочаться, слушать, как за перегородкой тяжело дышит Федька, отвернувшись к стене.
Ночь была тихая, прозрачная, с той особенной, предрассветной чистотой, которая бывает только в самые последние часы перед утром. Звёзды высыпали на небе густо, щедро, и Млечный Путь пролёг через всю вышину широкой, светящейся дорогой.
Озеро лежало в берегах, гладкое, неподвижное, точно огромное, вправленное в землю зеркало. Вода была тёмной, почти чернильной, и только у самого берега, где начинались камыши, серебрилась слабым, призрачным светом.
Генка пришёл через полчаса.
Она услышала его шаги ещё издалека — осторожные, неуверенные. Он шёл медленно, будто не решаясь приблизиться.
— Ты звала? — спросил он.
— Звала, — ответила она.
Он остановился в двух шагах. Не подходил, не протягивал руки.
— Гена, — сказала она. — Я не знаю, как мне жить дальше.
Он молчал.
— Я люблю его, — продолжала она. — Всю жизнь любила. И вдруг поняла, что люблю и тебя. Тоже люблю. Только по-другому.
Генка смотрел на неё — и сердце его разрывалось на части.
— Ты не должна выбирать, — сказал он. — Не мучай себя.
— Я уже выбрала, — ответила она. — Я за него замуж вышла.
— Знаю.
— И не жалею.
— И не надо.
Она подошла к нему близко-близко. Взяла его руки в свои.
— Прости меня, — сказала она. — За всё прости.
Он покачал головой.
— Не за что, — ответил он. — Ты не виновата.
— Я виновата, — сказала она. — Я должна была сказать ему раньше. Должна была не допустить этого. Должна была…
— Хватит, — перебил он. — Не надо.
Он высвободил руки. Отступил на шаг.
— Ты будешь счастлива, — сказал он. — Я знаю.
— А ты? — спросила она.
— А я… — он усмехнулся. — Я подожду.
— Чего?
— Сам не знаю, — ответил он. — Может, чуда.
Она смотрела на него — и слёзы текли по её щекам, падали на платье, на руки, на холодную, мокрую траву.
— Ты самый лучший, Гена, — сказала она. — Самый добрый. Самый честный. Самый…
— Не надо, — попросил он. — Не надо, Ася.
Он повернулся и пошёл прочь — быстро, не оглядываясь, не сбавляя шага.
А она стояла у озера и смотрела ему вслед.
И долго ещё не могла уйти.
Лиза не спала в ту ночь.
Она лежала на своей лавке, смотрела в потолок и слушала, как за стеной ворочается Генка. Он не плакал — мужчины не плачут. Но она знала: ему больно.
— Ген, — позвала она тихо.
— Чего? — отозвался он.
— Ты её правда любишь?
— Правда.
— И что будешь делать?
Он помолчал.
— Жить, — ответил он. — Работать. Ждать.
— Чего ждать?
— Не знаю, Лиз. Просто ждать.
Она вздохнула.
— Мы с тобой два сапога пара, — сказала она. — Оба ждём.
— Оба, — согласился он.
— Только ты хоть надежду имеешь. А я…
Она замолчала.
— А ты? — спросил Генка.
— А я — нет, — ответила она. — Он женат. Он её любит. А я для него — Лизка, девчонка с косичками.
— Неправда, — сказал Генка. — Он тебя видел.
— Когда?
— Тогда, у стога. Я видел, как он на тебя смотрел.
Лиза молчала.
— Может, и видел, — сказала она наконец. — Только это ничего не меняет.
— Всё меняет, — ответил Генка. — Всё.
Она не ответила.
Только закрыла глаза и попыталась уснуть.
Но сон не шёл.
Утро занялось над деревней серое, дождливое, с той особенной, промозглой сыростью, которая бывает только в самом начале сентября, когда лето уже кончилось, а осень ещё не началась — и мир замирает в зыбком, предотлётном ожидании.
Черёмуха под окном у Федьки стояла совсем голая. Последние листья, мокрые, прилипшие друг к другу, лежали на земле бурым, бесформенным ковром. Ягоды, те, что не собрали, почернели, сморщились, и птицы уже не клевали их.
Федька вышел на крыльцо, посмотрел на небо.
— Дождь будет, — сказал он.
— Будет, — отозвалась бабка Луша из сеней. — Ты бы дров наколол, пока не зарядило.
— Наколю, — ответил он.
Ася стояла у окна, смотрела на улицу. Увидела, как к калитке подходит Лиза — с ведром, за водой.
— Я помогу ей, — сказала Ася.
— Помоги, — ответил Федька.
Она вышла на крыльцо, накинув платок. Лиза уже наполняла ведро у колодца.
— Давай я, — сказала Ася. — Тяжело ведь.
— Не тяжело, — ответила Лиза. — Я привыкла.
Они стояли друг против друга, разделённые колодезным срубом и той невидимой, зыбкой чертой, которую ни одной из них не суждено переступить.
— Лиза, — сказала Ася. — Ты на меня злишься?
— Нет, — ответила Лиза. — Не злюсь.
— А за что?
Лиза подняла на неё глаза.
— За то, что ты сделала с ними обоими, — сказала она. — За то, что Федька теперь мучается. За то, что Генка места себе не находит.
Ася опустила голову.
— Я знаю, — сказала она. — Я виновата.
— Знать мало, — ответила Лиза. — Ты живи теперь с этим.
Она взяла ведро и пошла прочь — ровная, спокойная, несгибаемая.
Ася смотрела ей вслед.
И вдруг поняла, что эта девушка — тихая, незаметная, всегда в тени — на самом деле сильнее их всех.
Потому что она умела ждать. По-настоящему.
Без надежды.
Сентябрь вступил в свои права медленно, осторожно, как входит в холодную воду человек, что не умеет плавать, — сначала по щиколотку, потом по колено, потом до пояса, и вот уже дыхание перехватывает от ледяной, обжигающей глубины.
Небо затянуло низкими, свинцовыми тучами, которые висели над деревней сутками, не проливаясь дождём, но и не рассеиваясь. Воздух стоял плотный, тяжёлый, пропитанный запахом прелой листвы и дыма от первых осенних печей.
Черёмуха под окном у Федьки облетела совсем. Стояла голая, прозрачная, протягивая к небу тонкие, оголившиеся ветви, похожие на скрюченные старческие пальцы. Только кое-где, на самых верхних, ещё держались редкие, сморщенные ягоды — чёрные, пересохшие, похожие на застывшие капли крови
Он не позволял себе думать о Лизе.
Но думал.
Он заметил это не сразу.
Сначала просто казалось, что ей некогда, что она занята, что у неё своя жизнь, своя работа, свои заботы.
Она всегда была такой — тихой, незаметной, словно тень. Он привык к её присутствию, как привыкают к старой черёмухе под окном, к скрипу колодезного журавля, к крику петухов на заре.
Но потом — заметил.
Она уходила, едва завидев его на другом конце улицы. Отворачивалась, когда их взгляды случайно встречались. Отвечала односложно, сухо, не поднимая глаз.
— Лизка, — окликнул он её однажды у колодца. — Ты чего?
— Ничего, — ответила она. — Работать надо.
И ушла, не оглядываясь.
Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри закипает глухое, незнакомое раздражение.
— Ты её не трогай, — сказал Генка вечером. — Она сама, когда захочет, подойдёт.
— Я и не трогаю, — ответил Федька.
— Вот и не трогай.
Они помолчали. Сидели на крыльце, смотрели на догорающий закат.
— Она тебя ждала, — сказал вдруг Генка. — Всё это время.
Федька вздрогнул.
— Кого?
— Тебя, — ответил Генка. — Ты что, не видел?
Федька молчал.
— Два года ждала, — продолжал Генка. — Писем не писала, не навязывалась. Просто ждала. Каждый день.
— Зачем? — спросил Федька. — Я же…
— А ты не понимаешь? — Генка посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Или делать вид, что не понимаешь?
Федька не ответил.
В тот вечер он долго не мог уснуть. Ворочался на лавке, смотрел в потолок, слушал, как за перегородкой дышит Ася — ровно, спокойно, будто ничего не случилось.
— Ты чего? — спросила она сонно.
— Ничего, — ответил он. — Спи.
Она вздохнула и отвернулась к стене.
А он лежал и думал о Лизе.
Тропа, по которой Лиза ходила в поле, вилась меж старых ракит, корни которых, точно узловатые пальцы, вцепились в песчаный откос. Здесь всегда было тихо, сумрачно, даже в полдень, когда солнце стояло в зените. Листья, облетевшие с деревьев, лежали на земле бурым, влажным ковром, и шаги по ним были почти беззвучны.
Она шла быстро, как всегда, когда хотела убежать от мыслей. Узелок с обедом бился о бедро, платок сполз на затылок, волосы выбились и падали на лицо светлыми, выгоревшими прядями.
Она не слышала его шагов. Или слышала, но не хотела оборачиваться.
— Лиза, — раздалось за спиной.
Она замерла.
— Лиза, постой.
Она не обернулась. Стояла, вцепившись пальцами в узелок, и сердце её колотилось где-то в горле.
— Ты меня избегаешь, — сказал он. — Почему?
Она молчала.
— Я тебя обидел? Сказал что-то не так?
— Нет, — ответила она. Голос её был ровный, спокойный. — Всё так.
— Тогда почему?
Она повернулась.
Он стоял в двух шагах, и лицо его, обветренное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, было сейчас таким родным, таким близким, таким невозможным, что у неё перехватило дыхание.
— Пропусти, — сказала она тихо. — Мне в поле надо.
Он не отошёл.
— Лиза, — сказал он. — Послушай меня.
— Не надо, — перебила она. — Пожалуйста, не надо.
— Надо, — ответил он. — Я долго молчал. Думал, само пройдёт. Не прошло.
— Федя…
— Я не знаю, что это, — продолжал он. — Не знаю, как назвать. Не знаю, что мне с этим делать. Но я не могу больше так. Не могу не видеть тебя, не слышать, не…
— Хватит! — крикнула она.
Глаза её, серые, с длинными ресницами, наполнились слезами.
— Что ты хочешь от меня? — спросила она. — Чтобы я сказала: да, я люблю тебя? Всю жизнь люблю? С тех пор, как ты меня с ракиты снял? Чтобы ты знал и мучился? Или чтобы жалел меня?
Она шагнула к нему — и вдруг ударила кулаком в грудь.
— Ты женился! — крикнула она. — Ты выбрал её! Ты с ней спишь, с ней живёшь, ей письма пишешь! А я… я для тебя кто? Лизка, девчонка с косичками? Соседка? Сестра друга?
— Лиза…
— Не подходи ко мне! — она отступила назад.
— Не ищи меня. Не смотри на меня. Забудь, что я есть.
Она развернулась и побежала — быстро, не оглядываясь, срываясь на мокрой, скользкой траве.
— Лиза! — крикнул он. — Лиза!
Она не обернулась.
Только белая косынка мелькнула за поворотом и исчезла в серой, промозглой мгле.
Федька стоял на тропе, смотрел на пустую дорогу, и сердце его разрывалось на части.
Он не знал, что теперь делать.
Не знал, как жить дальше.
Не знал, имеет ли право на эту любовь.
Ася ждала Генку у старой ракиты.
Она знала, что он придёт. Знала, что не сможет не прийти. Знала — и боялась этой встречи, и ждала её, как ждут дождя в засуху, как ждут весны после долгой зимы.
Он пришёл под вечер, когда небо уже налилось густой, чернильной синевой, а на западе, над самым лесом, ещё горела багровая, прощальная полоса.
— Ты звала? — спросил он.
— Звала, — ответила она.
Он остановился в двух шагах. Не приближался, не протягивал руки.
— Гена, — сказала она. — Я не могу без тебя.
Он молчал.
— Я думала, что смогу, — продолжала она. — Что выйду замуж, буду жить своей жизнью, и всё пройдёт. Но не проходит.
— Ася, — сказал он. — Ты замужем. За моим другом.
— Я знаю, — ответила она. — Я всё знаю.
— И что ты предлагаешь?
Она подошла к нему близко-близко. Взяла его руки в свои.
— Я ничего не предлагаю, — сказала она. — Я просто хочу быть с тобой. Иногда. Когда сможем. Когда никто не видит.
Генка смотрел на неё — и сердце его колотилось где-то в горле.
— Это неправильно, — сказал он. — Ты же понимаешь.
— Понимаю, — ответила она. — Но не могу иначе.
Она потянулась к нему — и поцеловала.
Долго, нежно, отчаянно.
— Я люблю тебя, Гена, — шепнула она. — Я так тебя люблю…
— Ася, — выдохнул он. — Асенька…
Он обнял её, прижал к себе.
И они стояли так под старой ракитой, обнявшись, не в силах разжать руки.
Знали, что это грех. Знали, что это предательство. Знали, что рано или поздно всё откроется.
Но сейчас, в эту минуту, им было всё равно.
Федька не спал третью ночь.
Он лежал на лавке, смотрел в потолок, и перед глазами его стояла Лиза. Её заплаканные глаза. Её дрожащие губы. Её крик: «Ты женился! Ты выбрал её!»
Он думал о том, как слеп был всё это время. Как не замечал её взглядов, её молчания, её ожидания. Как принял её помощь — у стога, на тропе, у колодца — и даже не поблагодарил.
— Ты чего не спишь? — спросила Ася из темноты.
— Думаю, — ответил он.
— О чём?
— О жизни.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ты её любишь?
Федька вздрогнул.
— Кого?
— Лизу.
Он молчал долго. Очень долго.
— Не знаю, — ответил он наконец. — Может быть.
Ася не заплакала. Не закричала. Только вздохнула — тихо, обречённо.
— Я так и знала, — сказала она. — Я всегда это знала.
— Ася…
— Не надо, — перебила она. — Я сама виновата. Во всём.
Она отвернулась к стене и затихла.
Федька лежал, смотрел в потолок, и думал о том, что жизнь его разбилась на две половины. И ни одну из них он уже не соберёт заново.
Утро выдалось холодное, ветреное.
Федька поднялся затемно, оделся и вышел во двор. Буран, старый конь, узнал его, тихо всхрапнул, потянулся мордой к плечу.
— Здорово, друг, — сказал Федька. — Поедем?
Буран мотнул головой — согласен.
Он не знал, куда едет. Просто надо было двигаться, дышать, чувствовать ветер в лицо. Может, тогда станет легче.
Конь вынес его к полю, туда, где вчера работала Лиза.
Она была там.
Одна, в дальнем конце, у самой кромки леса. Сгребала остатки сена, ворошила граблями сухую, побуревшую траву. Платок её сбился на затылок, волосы растрепались, и ветер трепал их, путал, бросал в лицо.
Федька спешился, подошёл ближе.
— Лиза, — сказал он.
Она замерла. Не обернулась.
— Уходи, — сказала она тихо. — Не надо.
— Надо, — ответил он. — Я не могу больше.
Она повернулась.
— Чего ты не можешь? — спросила она. — Чего ты от меня хочешь?
Он смотрел на неё — и вдруг понял, что не знает ответа.
Не знает, чего хочет. Не знает, что скажет. Не знает, имеет ли право.
Но знает одно: он не может без неё.
— Лизка, — выдохнул он. — Лизка ты моя…
Он шагнул к ней.
Она отступила.
— Не подходи, — сказала она. — Пожалуйста, не подходи.
Он шагнул снова.
Грабли выпали из её рук, со стуком упали на землю.
— Федя…
Он обнял её.
Прижал к себе — крепко, надёжно, как тогда, у стога. Как никогда и никого в своей жизни.
— Пусти, — прошептала она. — Пусти меня…
— Не пущу, — ответил он. — Никогда больше не пущу.
Она билась в его руках, пыталась вырваться, ударить, оттолкнуть.
— Ты не имеешь права! — кричала она. — Ты женат! Ты её любишь! Ты…
— Люблю, — перебил он. — А тебя… тебя я, наверное, всю жизнь любил. Только не знал. Не видел. Глупый был.
Она замерла.
Смотрела на него — огромными, серыми глазами, полными слёз, надежды, отчаяния.
— Что ты говоришь? — прошептала она. — Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, — ответил он. — Впервые в жизни понимаю.
Она смотрела на него долго-долго.
А потом — сама потянулась к нему.
Их губы встретились.
Это был не тот поцелуй — короткий, отчаянный, прощальный, — что она подарила ему тогда, на дороге. Это было нечто другое.
Долгое. Глубокое. Жадное.
Он целовал её так, будто хотел вобрать в себя всю её боль, всё её ожидание, все два года, что она ждала его молча, без писем, без надежды.
Она отвечала — неумело, испуганно, но так отчаянно, так жадно, будто боялась, что это последний раз.
— Лизка, — шептал он между поцелуями. — Лизка ты моя…
— Федя, — отвечала она. — Феденька…
Ветер бил в лицо, трепал волосы, срывал с веток последние листья. Где-то далеко, над лесом, кричали журавли, прощаясь с уходящим летом.
А они стояли посреди пустого поля, обнявшись, и не могли оторваться друг от друга.
— Что нам теперь делать? — спросила Лиза.
— Не знаю, — ответил Федька. — Но теперь мы вместе.
— Вместе, — повторила она. — Вместе.
Она уткнулась лицом ему в грудь, и он чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы.
— Я боюсь, — шепнула она.
— И я боюсь, — ответил он. — Но вместе не страшно.
Она подняла голову, посмотрела на него.
— Ты правда меня любишь? — спросила она. — Не жалеешь? Не придумал?
— Правда, — ответил он. — Честное слово.
Она улыбнулась — впервые за этот долгий, бесконечный год.
— Я тебя тоже люблю, — сказала она. — Всю жизнь люблю.
Он поцеловал её снова.
И долго ещё они стояли посреди пустого поля, не замечая холода, ветра, надвигающихся сумерек.
Не думая о том, что будет завтра.
Не думая о том, что он женат, что она — сестра друга, что у каждого из них своя правда, своя боль, своя вина.
Думая только друг о друге.
Ночь опустилась на деревню тихая, звёздная.
Черёмуха под окном у Федьки стояла голая, прозрачная, протягивая к небу тонкие, оголившиеся ветви. Голуби в голубятне спали, уткнув головы под крылья. Только Гром, старый, мудрый, иногда вздрагивал во сне и тихо ворковал.
Федька лежал на лавке, смотрел в потолок.
Рядом, на кровати, спала Ася. Она не спрашивала его больше ни о чём. Не упрекала. Не плакала.
Может, тоже ждала.
Может, тоже не знала, как жить дальше.
А он думал о Лизе.
О её глазах. О её губах. О её руках, обвивающих его шею.
— Прости меня, — шепнул он в темноту. — Прости, что я такой.
Никто не ответил.
Только ветер гудел за окном да где-то далеко, на другом конце деревни, перекликались ночные птицы.
В избе у Генки тоже не спали.
Лиза лежала на своей лавке, прижимая к груди старую, выцветшую рубаху — ту самую, которой Федька перевязал ей коленку, когда она, семилетняя, упала с ракиты.
Она гладила выцветшую ткань, вдыхала запах — уже не слышный, только в памяти.
— Лиз, — окликнул её Генка. — Ты чего не спишь?
— Думаю, — ответила она.
— О чём?
Она помолчала.
— О любви, — сказала она. — О том, какая она разная.
Генка не ответил.
Только вздохнул и повернулся к стене.
А Лиза смотрела в потолок, и губы её, ещё хранившие тепло его поцелуя, шептали в темноту:
— Федя… Феденька…
И это имя было для неё сейчас важнее всех молитв.
Утро занялось над деревней серое, дождливое.
Федька поднялся затемно, оделся и вышел во двор. Буран ждал его у калитки — старый, верный, всё понимающий.
— Поедем, друг, — сказал Федька. — Поедем к ней.
Конь всхрапнул, мотнул головой.
И они поехали по мокрой, размокшей дороге, мимо спящих изб, мимо старой черёмухи, мимо озера, укрытого утренним туманом.
Туда, где ждала его Лиза.
Туда, где начиналась новая жизнь.
Какая она будет — он не знал.
Знал только одно: без неё этой жизни нет.
И хватит бегать.
Хватит прятаться.
Хватит ждать.
Пора решать.
. Продолжение следует...
Глава 8