РАССКАЗ. ГЛАВА 8.
Октябрь подкрался к деревне неслышно, по-воровски, — пришёл не с ветрами и ливнями, а с той особенной, хрустальной тишиной, что разливается по миру, когда осень уже вступила в свои права, но ещё не стала холодной и злой, а только задумчивой, прозрачной, чуть печальной.
Небо стояло высокое, бледно-голубое, с редкими, точно вытканными серебром облаками. Солнце уже не грело, только золотило — мягко, ласково, прощально. По утрам на траве лежал иней — первый, робкий, он таял от лёгкого прикосновения лучей, оставляя на листьях холодные, хрустальные слёзы.
Черёмуха под окном у Федьки стояла совсем голая, прозрачная, протягивая к небу тонкие, оголившиеся ветви.
На них уже не осталось ни ягод, ни листьев — только кое-где, в развилках, застряли прошлогодние гнёзда, тёмные, сморщенные, похожие на забытые сны.
Разговор с Асей случился вечером того же дня.
Она сидела у окна, смотрела на опустевшую голубятню, и пальцы её, тонкие, узловатые, теребили край платка. Она знала, что он подойдёт. Знала, что этот разговор неизбежен. Знала — и боялась его, как боится человек последнего, решающего удара.
— Ася, — сказал Федька, садясь напротив. — Нам надо поговорить.
Она подняла глаза.
— Я знаю, — ответила она тихо. — Я давно знаю.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я не могу больше так жить, — сказал он.
— Не могу притворяться, что всё в порядке. Не могу делать вид, что между нами что-то есть.
— Между нами ничего нет, — сказала Ася. — Уже давно.
— Давно, — согласился он. — Может, и не было никогда.
Она не заплакала.
Не закричала. Только опустила голову, и плечи её вздрогнули — один раз, другой.
— Ты её любишь? — спросила она. — Лизу?
— Люблю, — ответил Федька. — Всю жизнь любил. Только не знал.
Ася кивнула. Помолчала.
— Я тоже, — сказала она. — Генку. Всю жизнь. Только не знала.
Федька смотрел на неё — и вдруг, впервые за долгие месяцы, не почувствовал ни гнева, ни обиды. Только усталость и пустоту.
— Мы оба виноваты, — сказал он. — Я в том, что женился на тебе, не разобравшись в себе.
Ты — в том, что вышла замуж, любя другого.
— Прости меня, — сказала Ася. — За всё прости.
— Прости и ты меня, — ответил он. — За то, что не смог сделать тебя счастливой.
Она подняла на него глаза — серые, с тёмными ресницами, мокрые от слёз.
— Ты не виноват, — сказала она. — Мы оба не виноваты. Просто так вышло.
Федька кивнул.
— Завтра пойду в сельсовет, — сказал он. — Подам на развод.
Ася молчала. Потом спросила:
— А что скажут люди?
— А мне всё равно, — ответил Федька. — Впервые в жизни — всё равно.
Она посмотрела на него — и вдруг улыбнулась. Светло, благодарно, освобождённо.
— Спасибо тебе, — сказала она. — За всё спасибо.
— И тебе спасибо, — ответил он. — За то, что была.
Они сидели молча, разделённые столом, скатертью, всей своей недолгой, несложившейся жизнью. И в этой тишине, наконец, не было ни боли, ни обиды, ни вины.
Было только облегчение.
И надежда.
Ася ушла от Федьки на следующий день.
Собрала свои нехитрые пожитки — платья, платки, деревянную шкатулку с письмами, — сложила всё в узелок и вышла на крыльцо. Бабка Луша стояла в сенях, смотрела на неё.
— Прощай, баб Лушь, — сказала Ася. — Спасибо тебе за всё.
— И ты прощай, дочка, — ответила бабка. — Не поминай лихом.
— Не помяну, — пообещала Ася.
Она вышла за калитку и пошла по дороге к дому тётки Нюры. Шла медленно, не оглядываясь, и осенний ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка.
Генка ждал её у околицы.
Он стоял, прислонившись спиной к старой, замшелой раките, и смотрел на дорогу. Увидев её, шагнул навстречу.
— Я знал, — сказал он. — Что ты придёшь.
— Знал? — переспросила она.
— Знал, — ответил он. — Ждал.
Она остановилась в двух шагах. Смотрела на него — и не могла насмотреться.
— Гена, — сказала она. — Я свободна.
— Я знаю, — ответил он.
— Ты всё знаешь?
— Всё, — ответил он. — И про развод, и про Федьку с Лизой. Деревня есть деревня.
Она улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь стыд, сквозь эту невыносимую, разрывающую грудь нежность.
— И что ты теперь будешь делать со мной? — спросила она.
Он шагнул к ней. Взял её руки в свои.
— Ничего, — ответил он. — Просто буду рядом. Всегда.
— Я тебя обманула, — сказала она. — Я замужем была.
— Знаю.
— Я тебя предала.
— Знаю.
— Я не достойна тебя.
— Это мне решать, — ответил он. — А я решил.
Он обнял её — осторожно, бережно, будто боялся разбить.
— Ты моя, — сказал он. — Всегда была моя. Просто не знала.
— Знала, — ответила она. — Всегда знала.
Она прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь.
— Я больше никогда тебя не оставлю, — пообещала она. — Никогда.
— И я тебя, — ответил он. — Ни за что.
Федька пришёл к Лизе вечером.
Она ждала его у калитки, кутаясь в старенький шерстяной платок. Волосы её, распущенные, тёмно-русые, с медовым отливом, падали на плечи, и ветер перебирал их, играл ими, путал и распутывал пряди.
— Я слышала, — сказала она. — Ася ушла.
— Ушла, — ответил он. — К Генке.
— Знаю.
Она помолчала. Потом спросила:
— Ты жалеешь?
— Нет, — ответил он. — Ни о чём не жалею.
— А о нас? — спросила она. — Не пожалеешь?
Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони.
— Никогда, — сказал он. — Честное слово.
Она смотрела на него — и в глазах её, серых, с длинными ресницами, стояли слёзы. Но теперь это были не слёзы боли, не слёзы отчаяния.
Это были слёзы счастья.
— Федя, — шепнула она. — Ты правда меня любишь?
— Правда, — ответил он. — Всю жизнь любил. Только не знал. Глупый был.
— Глупый, — согласилась она и улыбнулась. — Самый глупый на свете.
— Зато теперь умный, — ответил он. — Теперь я всё знаю.
— Что всё?
— Что без тебя мне жизни нет, — сказал он. — Что ты — моя судьба. Что я никому тебя не отдам.
Она потянулась к нему — и поцеловала.
Долго, нежно, счастливо.
— Я так долго ждала, — шептала она между поцелуями. — Так долго…
— Прости меня, — ответил он. — За всё прости.
— Не за что, — сказала она. — Ты пришёл. Это главное.
Он обнял её, прижал к себе.
— Я больше никогда тебя не оставлю, — пообещал он. — Никогда.
— И я тебя, — ответила она. — Навсегда.
Они стояли у калитки, обнявшись, и осенний ветер играл в волосах Лизы, трепал светлые пряди, пахнущие сеном и дымом.
Где-то далеко, на озере, кричали прощально птицы.
Но они не слышали их.
Они слышали только стук своих сердец — один, в такт.
Вечер пятницы выдался тихий, прозрачный, с той особенной, предзакатной печалью, которая разливается по миру, когда осень уже победила лето, но ещё не вступила в свои холодные права.
Бабка Луша накрыла стол.
Она достала из сундука лучшую скатерть — вышитую ещё её матерью, с петухами и васильками. Расставила тарелки, разложила ложки, поставила в центр большую миску с дымящейся картошкой, принесла из погреба солёные огурцы, квашеную капусту, грибы.
— Садитесь, — сказала она. — Чего стоять-то?
Федька сел первым. Рядом с ним — Лиза. Бледная, взволнованная, счастливая.
Генка вошёл в избу, придерживая дверь для Аси. Она ступила на порог — робко, неуверенно, будто боялась, что её прогонят.
— Проходи, — сказал Федька. — Не стой на пороге.
Ася прошла. Села рядом с Генкой, опустив глаза.
Бабка Луша перекрестилась на икону, вздохнула и села на своё место, у печки.
— Ну, — сказала она. — С Богом.
Они сидели вчетвером за одним столом — те, кто ещё месяц назад были врагами, соперниками, чужими людьми. И между ними, наконец, не было ни лжи, ни обиды, ни вины.
Была только правда.
Тяжёлая, выстраданная, но правда.
— Я хочу сказать, — начал Федька. — Мы все наделали ошибок. Я — первый.
— И я, — сказала Ася. — Я больше всех виновата.
— Не делите вину, — перебил Генка. — Она общая. На всех.
Лиза молчала. Смотрела на свои руки, сложенные на коленях.
— Лиза, — сказал Федька. — Ты что молчишь?
Она подняла глаза.
— Я думаю, — ответила она. — О том, как мы дошли до этой точки. И как нам теперь жить дальше.
— Как? — спросил Генка.
Она посмотрела на брата, на Федьку, на Асю.
— Вместе, — сказала она. — По-честному. Без обид. Без прошлого.
— А прошлое? — спросила Ася. — Его не выкинешь.
— И не надо выкидывать, — ответила Лиза. — Оно нас научило.
Она взяла ложку, зачерпнула картошки.
— Ешьте, — сказала она. — Остынет.
И они ели.
Молча, не глядя друг на друга, но уже без прежнего напряжения. Бабка Луша вздыхала, подкладывала добавки, смахивала слезу.
— Ну вот, — сказала она. — И слава Богу.
После ужина вышли на крыльцо.
Ночь была тихая, звёздная, с той особенной, предзимней прозрачностью, когда воздух звенит, как натянутая струна, и каждый звук слышен далеко-далеко.
Федька закурил, глядя на звёзды.
— Помните, — сказал он, — как мы в детстве на озере рыбачили?
— Помню, — ответил Генка. — Ты всегда больше всех ловил.
— А ты — самую мелкую рыбу, — усмехнулся Федька.
— Зато у меня окунь был, — возразил Генка. — Помнишь, как я того, здоровенного, вытащил?
— Помню, — Федька улыбнулся. — Ты его чуть не упустил, а я подсаком подхватил.
— И мы его бабке Луше отнесли, — продолжил Генка. — Она уху сварила.
— Вкусная была уха, — сказал Федька.
— Вкусная, — согласился Генка.
Они замолчали. Смотрели на звёзды, и каждый думал о своём.
— Ген, — сказал Федька. — Ты на меня злишься?
— Нет, — ответил Генка. — Не злюсь.
— А за Лизку?
Генка повернул голову, посмотрел на друга.
— Лизка — она сама по себе, — сказал он. — Её выбор. Я только за неё рад.
— Правда?
— Правда, — ответил Генка. — Ты её не обижай только.
— Не обижу, — пообещал Федька. — Честное слово.
— Ну и ладно, — сказал Генка. — Значит, всё правильно.
Они сидели на крыльце, плечом к плечу, как в детстве, когда были неразлучны. И казалось, что ничего не изменилось.
Но изменилось всё.
— Федь, — сказал Генка. — А ты её правда любишь?
— Правда, — ответил Федька. — Всю жизнь.
— И я, — сказал Генка. — Всю жизнь.
Федька кивнул.
— Будем жить, — сказал он. — Друзьями.
— Друзьями, — согласился Генка.
Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски.
И это рукопожатие было крепче всех обид, сильнее всей боли, честнее всех слов.
Лиза и Ася сидели на скамье под старой черёмухой.
Дерево стояло голое, прозрачное, но в его ветвях уже угадывалось обещание новой весны — маленькие, тугие почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет первые, клейкие листочки.
— Ты не держишь на меня зла? — спросила Ася.
— Нет, — ответила Лиза. — Не держу.
— А должна бы.
— Ничего я не должна, — сказала Лиза. — Ты любила его. Я любила. Мы обе любили.
— Но ты ждала дольше, — сказала Ася. — И честнее.
— Я просто умею ждать, — ответила Лиза. — Это не заслуга.
Ася помолчала.
— Я завидую тебе, — сказала она. — Ты знаешь, чего хочешь. И идёшь к этому.
— И ты знаешь, — ответила Лиза. — Ты любишь Генку. Это твой путь.
— Боюсь, — сказала Ася. — Вдруг у меня не получится? Вдруг я опять всё испорчу?
— Получится, — сказала Лиза. — Если по-настоящему.
Ася посмотрела на неё — и вдруг улыбнулась.
— Какая ты сильная, — сказала она. — Я бы так не смогла.
— Сможешь, — ответила Лиза. — Когда любишь — всё сможешь.
Они сидели молча, глядя на звёзды.
— Знаешь, — сказала вдруг Ася. — А ведь черёмуха весной опять зацветёт.
— Зацветёт, — согласилась Лиза.
— И мы все будем здесь. Вместе.
— Вместе, — повторила Лиза.
И в этом слове, простом и вечном, уместилось всё.
Генка с Федькой вернулись в избу, когда уже почти рассвело.
Лиза и Ася дремали на лавках, укрывшись одной шинелью. Бабка Луша возилась у печи, ставила тесто на пироги.
— Идите спать, — сказала она. — Намаялись за день.
— Не хочется, — ответил Федька. — Посидим ещё.
Они сели у окна, смотрели на разгорающийся рассвет. Небо на востоке светлело, наливалось розовым, золотым, акварельным светом.
— Красиво, — сказал Генка.
— Красиво, — согласился Федька.
— А помнишь, — сказал Генка, — как мы в детстве мечтали? Что вырастем, построим каждый свой дом, заживём по-соседству…
— Помню, — ответил Федька. — Только у меня дом уже есть.
— И у меня будет, — сказал Генка. — Скоро.
— Жениться надумал?
— Надумал, — ответил Генка. — Если Ася согласится.
— Согласится, — сказал Федька. — Куда она денется.
Генка усмехнулся.
— А ты? — спросил он. — Будешь сватать Лизку?
— Буду, — ответил Федька. — Как только развод оформлю.
— Долго ждать?
— Неделя.
Генка кивнул.
— Значит, скоро две свадьбы, — сказал он. — Бабка Луша напечёт пирогов.
— Напечёт, — согласился Федька. — Она умеет.
Они замолчали. Смотрели, как солнце медленно поднимается над лесом, разгоняя туман, зажигая искры на росе.
— Ген, — сказал Федька. — А мы ведь всё равно друзья?
— Друзья, — ответил Генка. — Навсегда.
— И не предадим больше?
— Никогда.
Федька протянул руку. Генка пожал её.
И в этом рукопожатии не было ни вины, ни прощения, ни просьб.
Была только дружба — та самая, что крепче обид, сильнее боли, длиннее жизни.
Утро занялось над деревней тихое, прозрачное, с той особенной, предрассветной чистотой, которая бывает только в самые первые часы нового дня.
Черёмуха под окном у Федьки стояла голая, но в её ветвях уже угадывалось обещание весны — маленькие, тугие почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет первые, клейкие листочки.
Голуби в голубятне проснулись, оживились. Гром и Лада вылетели на волю, кружили над избой, над озером, над дорогой, уходящей за горизонт.
Князь, белый турман, всё ещё не вернулся.
Но они знали: он где-то там, в пути. И однажды обязательно прилетит.
Потому что голуби всегда возвращаются.
Как возвращаются домой те, кто любит и ждёт.
Как возвращается весна после самой долгой зимы.
Как возвращается надежда — даже тогда, когда, кажется, уже не на что надеяться.
Она возвращается.
Всегда.
Лиза проснулась первой.
Она лежала на лавке, укрытая старой шинелью, и смотрела, как за окном разгорается рассвет. Рядом, на соседней лавке, спала Ася — тихо, спокойно, доверчиво.
Где-то в избе возилась бабка Луша, гремела ухватами, ставила тесто.
А на крыльце, прислонившись друг к другу плечами, дремали Федька и Генка.
Они сидели, как в детстве, когда, устав от долгих игр, засыпали на тёплых брёвнах, и никто не мешал им, никто не будил.
Лиза смотрела на них — и сердце её наполнялось тихим, ровным счастьем.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, сколько ещё испытаний им предстоит. Не знала, сумеют ли они сохранить эту хрупкую, только что родившуюся гармонию.
Но сейчас, в это утро, всё было хорошо.
Она встала, накинула платок, вышла на крыльцо.
— Федя, — позвала она тихо. — Ген. Просыпайтесь.
Они зашевелились, открыли глаза.
— Завтракать пора, — сказала Лиза. — Бабка Луша пироги печёт.
— Пироги? — оживился Генка. — С чем?
— С картошкой, — ответила Лиза. — И с капустой.
— Люблю с капустой, — сказал Генка.
— А я с картошкой, — сказал Федька.
Они поднялись, отряхнулись, потянулись.
— Идём, — сказал Федька. — Заждались, поди.
Они вошли в избу — все вместе.
Ася уже проснулась, сидела за столом, помогала бабке Луше раскладывать пироги. Увидев Генку, улыбнулась — светло, открыто, счастливо.
— Садитесь, — сказала бабка Луша. — Остынет ведь.
Они сели.
Федька — рядом с Лизой.
Генка — рядом с Асей.
Бабка Луша — во главе стола, маленькая, сгорбленная, но такая родная, такая вечная.
— Ну, — сказала она. — С Богом.
И они начали завтракать.
Просто. Обычно. Как всегда.
Потому что жизнь продолжалась.
И в этой жизни, наконец, не было лжи.
Только правда.
Только любовь.
Только надежда.
И черёмуха под окном, готовая к новой весне.
Год пролетел над деревней, как пролетают над озером дикие гуси — клином, стремительно, оставляя за собой лишь смутную память о крыльях, разрезающих холодное осеннее небо.
Была опять осень.
Такая же прозрачная, звонкая, с высокими, выцветшими небесами и холодной, колючей росой по утрам. Такая же, как год назад, когда они сидели вчетвером за одним столом и учились жить заново.
Но теперь всё было иначе.
Черёмуха под окном у Федьки разрослась, окрепла. Этой весной она цвела так буйно, так душисто, что бабка Луша, глядя на неё, только крестилась и шептала: «К добру, к добру». И правда — ягод в августе уродилось видимо-невидимо, ветви гнулись до самой земли, и Лиза собирала их в эмалированное ведро, перепачканная чёрным соком до локтей, а Федька стоял рядом, смотрел на неё и улыбался.
Голуби в голубятне размножились. Гром и Лада, постаревшие, важные, уже не летали далеко — сидели на жёрдочке, наблюдали за молодёжью. А молодёжи было — десятка полтора: белых, сизых, крапчатых, с коричневыми подпалинами на грудках. Они кружили над избой с утра до вечера, и воркование их, густое, переливчатое, слышалось далеко окрест.
Князь, белый турман, вернулся через месяц после той ночи.
Федька вышел на крыльцо — а он сидит на перилах, нахохлившийся, худой, но с тем же гордым, янтарным глазом. Смотрит на хозяина и воркует — тихо, виновато, будто прощения просит.
— Дурак ты, — сказал Федька, протягивая руку. — Я ж тебя искал.
Князь шагнул на ладонь, ткнулся клювом в палец.
— Ладно, — сказал Федька. — Живи.
И Князь зажил.
У Федьки с Лизой в июле родился сын.
Назвали Иваном — в честь деда, Федькиного отца, которого тот никогда не видел, но о котором бабка Луша рассказывала так много, будто он только вчера вышел за околицу.
Иван родился крепким, крикливым, с тёмной, густой порослью на голове и бабкиными, лучистыми глазами. Лиза назвала его «медвежонком» и не выпускала из рук.
— Ты бы положила, — ворчала мать. — Избалуешь.
— Пусть, — отвечала Лиза. — Мой медвежонок.
Федька подходил к люльке каждый вечер, садился рядом на лавку и смотрел на сына долго, не отрываясь. Иногда брал на руки — осторожно, боясь раздавить, — и ходил с ним по избе, напевая что-то бессловесное, тягучее.
— Ты бы спел, — говорила Лиза. — Он любит.
— Я не умею, — смущался Федька.
— А ты попробуй.
Он пробовал. И песня, неумелая, сиплая, разливалась по избе, и Иван затихал, слушал, тянул ручки к отцовскому лицу.
— Спи, — шептал Федька. — Спи, сынок.
Иван закрывал глаза и видел сны.
У Генки с Асей дочь родилась на две недели позже.
Назвали Марией — в честь Асиной матери, о которой та рассказывала мало, но помнила каждый день.
Маша родилась тихая, светловолосая, с Асиными серыми глазами и Генкиными длинными ресницами. Она почти не плакала — лежала в люльке, разглядывала потолок, игрушки, руки матери, и улыбалась беззубым, младенческим ртом.
— Спокойная, — говорила тётка Нюра. — В отца.
— В отца, — соглашалась Ася.
Генка прибегал с поля каждый час. Заглядывал в люльку, трогал маленькую ладошку, гладил светлый, льняной пушок на голове.
— Не сломается? — спрашивал он шёпотом.
— Не сломается, — смеялась Ася. — Трогай, не бойся.
Он трогал. Осторожно, двумя пальцами, будто прикасался к чуду.
— Какая маленькая, — говорил он. — Господи, какая же маленькая…
Ася смотрела на него и улыбалась.
Она не думала больше о прошлом. Не вспоминала ту ночь на озере, не терзала себя виной, не оглядывалась назад.
Впереди была только жизнь.
И в этой жизни были Генка, и Маша, и новая, светлая любовь, которая росла с каждым днём.
В субботу, как обычно, собрались у Федьки.
Бабка Луша накрыла стол — теперь уже большой, на всех. Иван спал в люльке у окна, Маша — в другой люльке, рядом. Дети ещё не знали друг друга, но когда их клали рядом, они поворачивали головы в одну сторону и дышали в такт.
— Сроднились, — говорила бабка Луша. — Не разлей вода.
— Рано ещё, — смеялась Лиза. — Пусть подрастут.
Федька сидел во главе стола, наливал мужчинам самогон. Генка принял стопку, кивнул.
— Ну, — сказал Федька. — За нас.
— За нас, — ответил Генка.
Они выпили. Поморщились, закусили солёным огурцом.
— Хорошо сидим, — сказал Генка.
— Хорошо, — согласился Федька.
Ася и Лиза сидели рядом, переглядывались, перешёптывались. Они подружились за этот год — по-настоящему, не напоказ. Обменивались рецептами, советами по хозяйству, жаловались на мужей, хвалили детей.
— Ты знаешь, — сказала Ася тихо, — а ведь я тогда боялась, что ты меня возненавидишь.
— Я сама боялась, — ответила Лиза. — Что возненавижу.
— А теперь?
— А теперь ты мне как сестра.
Ася улыбнулась.
— И ты мне.
Они взялись за руки под столом.
Вечер опустился на деревню тихий, звёздный.
Вышли на крыльцо — все вместе. Федька с Лизой, Генка с Асей. Бабка Луша осталась в избе, возилась с внуками — не могла надышаться, наглядеться.
— Хорошо-то как, — выдохнула Ася. — Тихо.
— Хорошо, — согласилась Лиза.
Мужчины стояли чуть поодаль, курили, глядя на звёзды.
— Ген, — сказал Федька. — А помнишь, как мы с тобой в детстве мечтали?
— Помню, — ответил Генка. — Чтобы всё было по-честному. По-настоящему.
— Ну как тебе? — Федька усмехнулся. — Получилось?
Генка помолчал. Посмотрел на Асю, на люльку в окне, на звёздное небо.
— Получилось, — сказал он. — Хоть и не сразу.
— Не сразу, — согласился Федька. — Но получилось.
Они замолчали. Смотрели, как над озером поднимается луна — круглая, жёлтая, щедрая.
— Федь, — сказал Генка. — Ты счастлив?
— Счастлив, — ответил Федька. — А ты?
— И я.
Они пожали друг другу руки. Крепко, по-мужски.
— Навсегда? — спросил Федька.
— Навсегда, — ответил Генка.
Из избы донёсся детский плач.
— Иван проснулся, — сказала Лиза и пошла в дом.
— И Маша, — сказала Ася и пошла следом.
Мужчины остались на крыльце одни.
— Иди, — сказал Федька. — Она без тебя не уложит.
— Иди ты, — ответил Генка. — Твой громче орёт.
— Твоя тише, но упрямее.
Оба усмехнулись. Но ни один не двинулся с места.
— Знаешь, — сказал Федька. — Я ведь тогда, на стогу, в первый раз её увидел.
— Кого? — спросил Генка.
— Лизку, — ответил Федька. — Не глазами — сердцем. Она упала в мои руки, и я вдруг понял: она не девчонка. Она — женщина.
Генка молчал.
— Я испугался тогда, — продолжал Федька. — Отступил. Думал, само пройдёт.
— Не прошло?
— Не прошло.
Генка кивнул.
— Я тоже испугался, — сказал он. — Когда Ася ко мне пришла. Думал, не имею права. Она же замужем.
— Имеешь, — сказал Федька. — Если любишь — имеешь.
Генка посмотрел на него.
— Прости меня, — сказал он. — За всё.
— Простил, — ответил Федька. — Давно.
Они сидели на крыльце, оба уже отцы семейств, оба усталые, счастливые, взрослые.
И не было в их дружбе больше ни боли, ни вины.
Была только благодарность.
За то, что выдержали.
За то, что не потеряли друг друга.
За то, что теперь — вместе.
В избе было тепло, пахло пирогами и младенческим молоком.
Лиза кормила Ивана, напевала что-то тихое, тягучее. Рядом Ася укачивала Машу, и девочка уже засыпала, причмокивая во сне.
— Устала? — спросила Лиза.
— Немного, — ответила Ася. — Но это хорошая усталость.
— Да, — согласилась Лиза. — Хорошая.
Они смотрели на своих детей, и каждая видела в них своё счастье.
— Знаешь, — сказала Ася. — Я никогда не думала, что буду жить в деревне. Что выйду замуж за тракториста. Что буду корову доить и пироги печь.
— А теперь? — спросила Лиза.
— А теперь — счастлива, — ответила Ася. — По-настоящему.
Лиза улыбнулась.
— И я, — сказала она. — Впервые в жизни — счастлива.
Они замолчали. Только дети дышали — ровно, спокойно, доверчиво.
— Лиза, — сказала вдруг Ася. — А ведь черёмуха весной опять зацветёт.
— Зацветёт, — согласилась Лиза.
— И мы будем здесь. Все.
— Все, — повторила Лиза. — Вместе.
Ночью, когда все уснули, Федька вышел на крыльцо один.
Небо стояло звёздное, густое, и Млечный Путь пролёг через всю вышину широкой, светящейся дорогой. Где-то на озере кричала ночная птица, и голос её, одинокий, чистый, плыл над водой, над лесом, над спящей деревней.
Федька смотрел на звёзды и думал о том, как странно устроена жизнь.
Год назад он думал, что всё кончено. Что он потерял жену, друга, самого себя. Что никогда не сможет простить и быть прощённым.
А теперь у него есть Лиза. И сын. И друг, который стал братом. И Ася, которая больше не чужая.
И черёмуха под окном — живая, ждущая весны.
И голуби.
И дом.
Всё есть.
— Спасибо, — шепнул он в темноту. — За всё спасибо.
Никто не ответил. Только ветер шевельнул голые ветви черёмухи, только звезда сорвалась с неба и упала за горизонт.
Но Федька знал: его слышат.
Те, кого он любит.
Те, кто любит его.
Те, кто рядом.
Утро занялось над деревней тихое, прозрачное, с той особенной, предрассветной чистотой, которая бывает только в самые первые часы нового дня.
Черёмуха под окном стояла голая, но в её ветвях уже угадывалось обещание весны — маленькие, тугие почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет первые, клейкие листочки.
Голуби проснулись, вылетели на волю. Князь, белый турман, кружил над избой, над озером, над дорогой, уходящей за горизонт. Он ворковал громко, победно — будто говорил: я здесь, я вернулся, я с вами.
В избе проснулся Иван. Заплакал, требуя молока и материнских рук.
Лиза поднялась, взяла сына на руки.
— Тише, тише, медвежонок, — зашептала она. — Мама здесь.
Иван успокоился, прижался к груди.
Рядом, в люльке, заворочалась Маша. Ася склонилась над ней, запела что-то тихое, колыбельное.
Мужчины спали — на лавках, укрывшись шинелями. Устали за неделю, наработались.
Бабка Луша возилась у печи, ставила тесто на пироги.
— Скоро завтракать, — сказала она. — Будите своих.
Лиза с Асей переглянулись, улыбнулись.
— Пусть поспят ещё, — сказала Лиза. — Успеют.
— Успеют, — согласилась Ася.
За окном кружили голуби, ворковали, перекликались.
Князь сел на перила, заглянул в окно.
— Иди сюда, — позвала Лиза. — Я тебе зерна насыплю.
Князь шагнул на подоконник, склонил голову набок.
— Скучал? — спросила Лиза. — По хозяину?
Князь моргнул янтарным глазом.
— Он тоже скучал, — сказала Лиза. — Мы все скучали. Но теперь ты здесь. И мы здесь. Все вместе.
Князь воркнул — довольно, согласно.
И Лиза, глядя на него, вдруг поняла:
Всё, что было — не зря.
Каждая слеза. Каждая бессонная ночь. Каждое ожидание.
Всё привело к этому утру.
К этому дому.
К этим рукам, обнимающим сына.
К этому белому голубю на подоконнике.
К этой жизни — трудной, честной, настоящей.
И другой ей не надо.
Днём вышли в поле.
Осень стояла в самом разгаре — прозрачная, звонкая, с низким солнцем и длинными тенями. Убирали позднюю капусту, свёклу, морковь.
Федька правил лошадью, Лиза сидела в телеге, перебирала корнеплоды. Рядом ехала вторая подвода — Генка с Асей.
— Ты слышал? — спросил Генка. — Председатель говорит, в следующем году новую ферму ставить будем.
— Слышал, — ответил Федька. — Говорит, ссуду дадут.
— Возьмём?
— А почему нет? — Федька пожал плечами. — Работать умеем.
— Умеем, — согласился Генка.
Они ехали рядом, плечом к плечу, и колёса их телег скрипели в такт.
— Иван как? — спросил Генка. — Зубки режутся?
— Режутся, — кивнул Федька. — Плачет ночами. Лиза не высыпается.
— Маша тоже, — сказал Генка. — Ася с ней сидит, а утром еле встаёт.
— Тяжело, — вздохнул Федька.
— Тяжело, — согласился Генка. — Но ничего.
— Ничего, — повторил Федька.
Они замолчали. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, мягче.
— Ген, — сказал Федька. — А давай весной вместе сад посадим?
— Вместе? — переспросил Генка.
— Вместе, — ответил Федька. — У меня черёмуха есть, а яблонь нет. У тебя — пусто. Посадим, дети будут яблоки есть.
Генка посмотрел на него. Долго, внимательно.
— Посадим, — сказал он. — Вместе.
И они улыбнулись друг другу — так, как в детстве, когда всё только начиналось и впереди была целая жизнь.
Вечером, уложив детей, вышли на крыльцо вчетвером.
Ночь стояла звёздная, прозрачная, с той особенной, предзимней тишиной, когда кажется, что весь мир замер в ожидании чуда.
— Смотрите, — сказала Ася, показывая на небо.
Над озером, прямо над самым плёсом, горела яркая, крупная звезда. Она переливалась синим, белым, золотым — и казалось, что она дышит, живёт, смотрит на них.
— Красиво, — выдохнула Лиза.
— Красиво, — согласился Федька.
Генка молчал. Только смотрел на звезду, и в глазах его, светлых, как северное небо, отражался её далёкий, негасимый свет.
— Загадайте желание, — сказала Ася. — Говорят, такие звёзды исполняют.
Лиза закрыла глаза. Федька посмотрел на неё, на её ресницы, дрожащие в звёздном свете, на её губы, шепчущие что-то беззвучное.
— Загадала? — спросил он.
— Загадала, — ответила она.
— Что?
— Не скажу. А то не сбудется.
Он улыбнулся.
— А я не загадывал, — сказал он. — У меня всё уже есть.
Она посмотрела на него.
— Всё? — спросила она.
— Всё, — ответил он. — Ты, Иван, дом, работа. Друг. Друзья.
Она взяла его за руку.
— И у меня всё есть, — сказала она. — Теперь всё.
Они стояли на крыльце, держась за руки, и смотрели на звезду.
Рядом, обнявшись, стояли Генка и Ася.
Четверо.
Две семьи.
Одна жизнь.
В избе заплакал Иван.
— Пойду, — сказала Лиза.
— Иди, — ответил Федька. — Я скоро.
Она ушла. Ася пошла следом — Маша тоже проснулась.
Мужчины остались одни.
— Федь, — сказал Генка. — А помнишь, как мы в детстве боялись, что из нас ничего не выйдет?
— Помню, — ответил Федька. — Боялись.
— А вышло.
— Вышло.
Генка помолчал.
— Знаешь, — сказал он. — Я тогда, в армии, думал: если бы можно было вернуться назад и всё исправить… я бы вернулся.
— И что бы исправил? — спросил Федька.
— Всё, — ответил Генка. — Чтобы никому не было больно.
Федька покачал головой.
— Не надо ничего исправлять, — сказал он. — Всё, что было — оно нас такими сделало. Какие мы есть.
— Ты не жалеешь?
— Ни о чём, — ответил Федька. — Ни об одной минуте.
Генка смотрел на него долго. Потом кивнул.
— И я не жалею, — сказал он. — Теперь не жалею.
Они постояли ещё немного. Потом Федька хлопнул друга по плечу.
— Идём, — сказал он. — Бабка Луша пироги, поди, остыть не даёт.
— Идём, — ответил Генка.
Они вошли в избу, где пахло молоком и тёплым хлебом, где плакали дети и смеялись женщины, где бабка Луша, маленькая, сгорбленная, но всё ещё сильная, крестила их на сон грядущий.
— Садитесь, — сказала она. — Остынет ведь.
Они сели за стол.
Вместе.
Как всегда.
Как теперь будет всегда.
Ночь опустилась на деревню тихая, звёздная.
Черёмуха под окном у Федьки стояла голая, прозрачная, протягивая к небу тонкие, оголившиеся ветви. Но в каждой почке, в каждом узле уже спала весна — тёплая, зелёная, нежная.
Голуби спали в голубятне, уткнув головы под крылья. Князь, белый турман, сидел на жёрдочке, охраняя сон своей стаи.
В избе, на широкой родительской кровати, спали Федька и Лиза. Рядом, в люльке, посапывал Иван — маленький, тёплый комочек.
В другой избе, у самого оврага, спали Генка и Ася. Маша лежала между ними, раскинув ручки, и улыбалась во сне.
Им снились разные сны.
Федьке снилось озеро, тихое, гладкое, и Лиза, стоящая на берегу в белом платье.
Лизе снилась черёмуха в цвету, и маленький мальчик с тёмными кудрями, бегущий по траве.
Генке снилась степь, бескрайняя, вольная, и Ася, сидящая рядом с ним на телеге.
Асе снился дом, полный света и детского смеха.
А над всей деревней, над лесами, над полями, над бесконечной железной дорогой кружил белый голубь.
Он летел на запад, туда, где за горизонтом вставало новое солнце.
И нёс на своих крыльях весну.
Утро занялось над деревней тихое, прозрачное, с той особенной, предрассветной чистотой, которая бывает только в самые первые часы нового дня.
Черёмуха под окном у Федьки стояла в инее — первом, робком, ещё не холодном, а только серебристом, сказочном.
Голуби проснулись, вылетели на волю. Князь, белый турман, кружил над избой, над озером, над дорогой, уходящей за горизонт.
В избе проснулся Иван. Заплакал, требуя молока.
Лиза поднялась, взяла сына на руки.
— Тише, тише, медвежонок, — зашептала она. — Мама здесь.
Иван успокоился, прижался к груди.
Федька открыл глаза, посмотрел на жену и сына.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответила Лиза.
Он улыбнулся.
— Какое счастье, — сказал он. — Просыпаться и видеть вас.
— Счастье, — согласилась Лиза.
За окном кружили голуби, ворковали, перекликались.
Князь сел на перила, заглянул в окно.
— Иди сюда, — позвал Федька. — Я тебе зерна насыплю.
Князь шагнул на подоконник, склонил голову набок.
— Скучал? — спросил Федька. — По мне?
Князь моргнул янтарным глазом.
— Я тоже скучал, — сказал Федька. — Но теперь ты здесь. И мы здесь. Все вместе.
Князь воркнул — довольно, согласно.
И Федька, глядя на него, вдруг понял то, что поняла Лиза этим утром:
Всё, что было — не зря.
. Конец