Предыдущая часть:
В один из обычных рабочих дней Пётр Алексеевич внезапно почувствовал себя плохо. К счастью, секретарь, Ольга Сергеевна, услышала странный грохот, доносившийся из кабинета директора, и, поспешив на звук, обнаружила его распростёртым на полу без сознания.
— Скорую! Немедленно! Человеку плохо! — голос Ольги Сергеевны сорвался на крик, она заметалась, и лишь спустя несколько секунд сообразила, что всё это время сжимала в руке собственный мобильный телефон.
Наталья в тот вечер отмечала день рождения приятельницы и совершенно не ждала дурных вестей.
— Наталья Петровна? — голос в трубке звучал подчёркнуто официально, без тени эмоций. — Ваш отец находится в реанимации с диагнозом «инфаркт». Ваш номер был указан у него в телефоне для экстренной связи.
Ноги у Натальи подкосились, ей пришлось опереться плечом о стену, чтобы не упасть.
— Он выживет? — выдохнула она, с трудом ворочая языком.
— Прогнозов не даю, — отрезала собеседница и, не прощаясь, завершила разговор.
Алексей, узнав, что тесть находится на волоске от гибели, не спешил с утешениями.
— Такова жизнь, — пожал плечами Алексей, глядя на жену с заплаканным лицом. — Что поделать, никого она не щадит.
Наталья подняла покрасневшие глаза и всмотрелась в черты мужа — ни малейшего отблеска сочувствия к её горю.
— Как у тебя язык поворачивается такое говорить? — сдавленно произнесла она. — Это же не просто чужой человек, это мой отец, твой тесть. Папа столько для тебя сделал, неужели ты забыл?
Алексей словно опомнился, осознав, что перегнул палку, и тут же сменил тон.
— Прости, сорвался. Нервы ни к чёрту, сам не свой. Неужели ты думаешь, что я не переживаю? Просто мне нельзя раскисать, сейчас всё на мне повиснет: завод, обязательства… Ты думаешь, я мечтал взвалить на себя такую ношу?
Наталья промокнула глаза платком, приблизилась к Алексею и, прижавшись к нему, тихо спросила:
— Как думаешь, папа справится?
— Должен, — коротко бросил Алексей.
Однако судьба рассудила иначе. Пётр Алексеевич так и не пришёл в сознание. Для Натальи его уход стал ударом, от которого она не могла оправиться. Горечь утраты отравляла каждую минуту, лишала сил и желания жить дальше. Вдобавок ко всему Алексей почти не появлялся дома: он с головой ушёл в улаживание незавершённых дел тестя и вникание в заводские процессы в ожидании официального вступления в наследство.
Алексей и без нотариального заверения прекрасно знал содержание завещания: завод и пентхаус, где они жили с Натальей, отходили ему, тогда как супруге доставался лишь старый родительский дом.
Проститься с Петром Алексеевичем пришло множество людей. Одни искренне скорбели и вспоминали его добрым словом, другие же явились поглазеть и посудачить.
— Любопытно, с чего бы это покойный дочери завод не отписал? Неужто поссорились? — процедила сквозь зубы дама в дорогом, но безвкусном наряде, обращаясь к своей спутнице.
— А что, очень даже может быть. Ты только взгляни на неё: стоит каменная, ни единой слезинки. Неужели ей отца ни капельки не жаль? — подхватила вторая, кивая в сторону Натальи.
— Прекратите нести ерунду! — резко оборвала их Ольга Сергеевна, стоявшая за спинами кумушек. — Наталья Петровна души в отце не чаяла, и не вам судить о её горе.
Женщины вздрогнули от неожиданности и, бросив на секретаршу настороженные взгляды, поспешно ретировались, однако перешёптываться не перестали, то и дело оглядываясь на Ольгу Сергеевну. Переведя взгляд на заплаканную секретаршу, дамы переключились:
— А эта чего так рвётся защищать? — почти беззвучно спросила первая.
— А иначе зачем бы ей так убиваться? Наверняка была его любовницей. Вон, уже второй платок из сумочки достала, — хихикнула вторая.
Ольга Сергеевна прекрасно слышала этот шёпот, но возражать не стала — на язык людям не наступишь. К тому же предрассудки сильнее любых доводов, и переубеждать сплетниц бессмысленно. Она лишь молча пожалела о том, что в памяти многих имя Петра Алексеевича теперь соседствует с пошлыми домыслами, и мысленно поблагодарила его за то, что когда-то он протянул ей руку помощи.
Ольгу Сергеевну на заводе знал едва ли не каждый. Энергичная, подтянутая, она служила Петру Алексеевичу незаменимым помощником и нередко бывала у него в гостях. Всегда аккуратная, со вкусом одетая, она излучала благополучие и уверенность в завтрашнем дне. Её муж, трудившийся на том же заводе мастером, и двое детей составляли её гордость и радость. Супруги обедали вместе ежедневно в заводской столовой, и коллеги за глаза называли их «неразлучными попугайчиками» — беззлобно, скорее с умилением, ведь редко увидишь, чтобы после двадцати лет брака люди так трепетно относились друг к другу.
Однако безоблачная жизнь Ольги Сергеевны сложилась далеко не сразу. Двадцать один год назад, промозглым октябрьским днём, совсем ещё юная Оля брела по мокрому тротуару, волоча за собой видавший виды чемодан. К груди она прижимала годовалого сына. Квартирная хозяйка выставила её за долги, и девушка оказалась на улице. Отца ребёнка, с которым они так и не расписались, и след простыл.
— Ты куда? — только и смогла вымолвить Оля, увидев, как сожитель торопливо запихивает вещи в объёмистую спортивную сумку.
— К маме, — буркнул он, не поднимая глаз. — С меня хватит. И ты, и этот ор… Всё, хватит.
— А Серёжа? — голос Оли сорвался. — Твой сын? Ты о нём подумал?
— Это ещё бабушка надвое сказала, мой ли он, — огрызнулся парень, наконец подняв голову. — Мать меня предупреждала, да я дурак, не слушал. В общем, бывай.
Дверь за ним захлопнулась с оглушительным треском.
Оля опустилась на рассохшуюся табуретку, закрыла ладонями лицо и разрыдалась. В ушах зазвучали голоса подруг, ещё недавно уговаривавших её оформить отношения, пока живот не видно. Тогда она лишь отмахивалась.
— Штамп в паспорте — пустая формальность, главное — наши чувства, — ласково шептал он тогда, обнимая её за плечи. — Мы же навеки.
И она поверила. Сейчас же, глотая слёзы, она осознала, как жестоко ошибалась: та самая «пустая формальность» могла бы стать для неё опорой и защитой, а у неё не осталось ничего.
Месяц спустя её выставили и из комнаты. Знакомая сжалилась и пустила пожить на даче, правда, та располагалась далеко за городом. И вот теперь, нагруженная вещами, с ревущим малышом на руках, Оля плёлась под ледяным дождём к электричке. Вдобавок ко всему у чемодана отвалилось колёсико, и тащить его стало совсем невмоготу.
— Да сколько можно-то! — выкрикнула Оля, выпустив ручку, и чемодан, жалобно звякнув, завалился набок прямо в грязную лужу. Нервы не выдержали. Она зарыдала в голос, уже не стесняясь прохожих, а малыш, словно вторя ей, заливался ещё громче. Так они и стояли посреди тротуара: продрогшие, голодные, без крыши над головой, и дождь безжалостно хлестал по их лицам, смешиваясь со слезами.
— Ты что здесь устроила? Ребёнка простудить хочешь? — раздался над ухом строгий мужской голос. Из остановившегося рядом джипа вышел мужчина лет сорока и быстрым шагом направился к ней.
— Дяденька, простите, пожалуйста, — всхлипнула Оля, чувствуя, как от его упрёка боль становится только острее. — Мы… нас выгнали. Совсем.
Мужчина на мгновение опешил, затем, не говоря ни слова, осторожно взял у неё из рук мокрого, дрожащего малыша и прижал к себе, пытаясь хоть немного согреть.
— Поехали, — отрывисто бросил он. — И вещи свои забирай, а то из-за тебя тут уже пробка образовалась.
— Куда? — растерянно спросила Оля, поспешая следом и протягивая руки к ребёнку.
— Ко мне, — не терпящим возражений тоном ответил он. — Садись в машину, держи малыша. Я багаж загружу.
Когда джип плавно тронулся с места, разрезая пелену дождя, мужчина, взглянув в зеркало заднего вида, поинтересовался:
— Как звать-то тебя, бедолага?
Оля поёжилась, чувствуя, как холодная ткань прилипает к телу, и заметила, что незнакомец выкрутил печку на максимум.
— Ольга… Сергеевна, — с запинкой произнесла она. — А вы?..
Мужчина снова глянул в зеркало, и на его лице появилась мягкая улыбка. Девушка выглядела совсем ребёнком — младше его собственной дочери.
— Пётр Алексеевич, заводом управляю. Слушай, Ольга Сергеевна, а пойдёшь ко мне секретарём? Мальчишку твоего в ясли пристроим. Для семейных у нас общежитие неплохое, с удобствами. А пока — у меня поживёшь, у меня дочка как раз твоих лет, не стесняйся. Ну что скажешь?
Оля не поверила ушам. Она никогда не знала отца, а тут вдруг, в самый отчаянный момент, судьба послала ей такого человека. От нахлынувшего облегчения она опять расплакалась, только теперь уже тихо, без надрыва, крепко прижимая к себе пригревшегося и успокоившегося сына.
— Да, я согласна, — выдохнула она, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — Спасибо вам огромное… А сына Серёжей зовут.
— Вот и славно. Вот и хорошо. А слёзы вытри — у тебя всё впереди. Ещё поживёшь, порадуешься. Заводские своих в беде не оставляют, запомни это.
Всё так и случилось. Профсоюз помог материально, завод предоставил комнату в общежитии и место в яслях. Оля устроилась на работу и постепенно пришла в себя. А через год встретила хорошего, надёжного человека, вышла замуж, родила дочку и обрела наконец то самое полное, без оглядки счастье. И всем этим она была обязана Петру Алексеевичу — человеку, который двадцать один год назад не проехал мимо.
В траурном зале, среди вороха живых цветов и густого запаха ладана, Ольга Сергеевна стояла у изголовья гроба, не в силах сдерживать рыдания. Она плакала так отчаянно и безутешно, словно потеряла не просто начальника и благодетеля, а самого близкого, родного человека. Сплетницы, пришедшие поглазеть на похороны известного промышленника, переглядывались и с жадным любопытством перешёптывались, но Ольгу Сергеевну их осуждающие взгляды ничуть не заботили. Она уже отдала Петру Алексеевичу последний долг — и сделала это так, как велит сердце, а не писаные правила приличия.
Наталья, заметив, как тяжело переживает секретарь отца, бесшумно подошла и встала рядом, осторожно обняв её за плечи. Так они и простояли до самого выноса тела, две женщины, объединённые общей болью и благодарностью к человеку, которого больше нет.
После похорон Наталья никак не могла прийти в себя. Горе тяжёлым грузом осело где-то в груди, мешая дышать полной грудью, и все дела валились из рук. Поэтому, когда вспомнила о запланированном мужем на послезавтра званом обеде для деловых партнёров, она без колебаний взяла телефон и обзвонила приглашённых. Каждому, сбиваясь и извиняясь, объяснила причину отмены, и каждый, к её удивлению, отреагировал с искренним пониманием. К вечеру в дом начали приносить цветы, корзины с дорогим вином и коробки швейцарского шоколада — молчаливое выражение сочувствия от тех, кто когда-то уважал и ценил Петра Алексеевича. Эти знаки внимания немного смягчили остроту утраты, и Наталья почти успокоилась.
Ровно до того момента, пока с завода не вернулся Алексей.
— Ты хоть отдаёшь себе отчёт, что натворила? — с порога набросился он, с раздражением дёргая узел галстука. — Почему ты самовольно отменила встречу, даже не поинтересовавшись моим мнением? Знаешь, что мне сегодня доставили в офис? Плюшевого медведя с запиской: «Держись, мы с вами». И мешок леденцов в придачу! Ты понимаешь, как это выглядит?
— Лёшенька, милый, — Наталья подошла ближе, осторожно отвела его руки, взялась за злополучный узел галстука. — Ну прости, я не подумала. Просто я сейчас совершенно не в состоянии организовать обед на двадцать персон. И потом, посмотри, как люди тепло откликнулись. Они всё поняли. Я же только вчера папу похоронила.
— Эти «тёплые» люди, — Алексей почти выплюнул это слово, — найдут себе другой завод, более перспективный. В стране таких — пруд пруди. И тогда моё предприятие, а значит, и наше будущее, будет болтаться в хвосте. И всё по твоей милости. Делай что хочешь, но через три дня в этом доме должен состояться безупречный приём. Сама не справляешься — найми персонал. И, — он дёрнулся, высвобождая руки из её ладоней, — сколько раз я тебя просил: не называй меня Лёшенькой.
Алексей вышел, плотно притворив дверь. Наталья осталась стоять посреди комнаты, глядя на пустой дверной проём. Её взгляд упал на фотографию отца в траурной рамке, и она, не выдержав, опустилась на колени перед комодом, уткнулась лбом в холодное стекло и беззвучно заплакала.
— Папочка, как же мне тебя не хватает… — билась в голове горькая мысль. — Прости меня, глупую. Я даже не успела подарить тебе внука…
Наутро, успокоившись и выпив две чашки крепкого чая, Наталья решительным движением сняла трубку. Нужно было готовить приём. Сама она не справится, а Ольга Сергеевна — единственный человек, который сможет организовать всё идеально. Она набрала номер Ольги Сергеевны. Та ответила после первого же гудка, будто ждала этого звонка.
За следующие три дня Наталья собственными глазами увидела, как быстро может меняться человек, которого, как ей казалось, она знала больше десяти лет. Алексей словно превратился в кого-то другого — чужого, холодного, почти жестокого. Она пыталась оправдывать его поведение чудовищным стрессом, свалившейся на плечи ответственностью за завод, за сотни рабочих, за будущее, которое теперь зависело только от него. И почти сумела себя убедить.
Вечером третьего дня, когда все приготовления к приёму были завершены, Наталья накрыла ужин в малой столовой. Они садились за стол втроём: она, Алексей и Пётр Алексеевич, который обожал заканчивать день в кругу семьи. Теперь отцовский стул пустовал, и эта пустота, казалось, звенела в воздухе, разрывая сердце на части. Наталья подошла к дубовой спинке, провела ладонью по тёплому гладкому дереву, будто пытаясь удержать ускользающее тепло родных рук.
— Ты чего это? — раздался за спиной недовольный голос мужа. — Стулья уже начала обнимать? Ну-ну. Все там будем, чего уж.
— Так непривычно, что его нет, — тихо отозвалась Наталья, не оборачиваясь. — Дом будто опустел. Исчезло что-то главное.
— А ты родила бы детей, — грубо бросил Алексей, гремя тарелкой, — тогда бы и не пустовало. Заботы бы сейчас были, а не эта… сентиментальность.
Наталья медленно повернулась, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула. Она смотрела на мужа в упор, и в её взгляде впервые за долгие годы мелькнуло что-то, похожее на отчуждение.
— Ты прекрасно знаешь, что я не могу иметь детей, — произнесла она глухо, почти без интонаций. — Я перенесла тяжёлую болезнь в детстве, и врачи сказали… Впрочем, я тебе всё рассказала ещё до свадьбы. Помнишь, ты тогда сказал, что это ерунда, что главное — мы вместе? А когда я предложила усыновить малыша, ты даже слушать не захотел. Так почему сейчас, спустя столько лет, ты попрекаешь меня тем, в чём я не виновата? При отце, Алёша, ты бы не посмел.
Продолжение: