В тот декабрьский вечер Наталья Петровна и представить не могла, что спустя двадцать лет будет с нежной иронией вспоминать собственный страх. А тогда, ровно в полночь, пробираясь по тёмному коридору собственного дома, она вздрагивала от малейшего шороха, и сердце, казалось, норовило выпрыгнуть из груди.
В ночь на Рождество ей впервые в жизни довелось гадать — компанию составили подруги-однокурсницы, оставшиеся с ночёвкой. Девушки выбрали Наташин особняк неслучайно. Во‑первых, старинный дом располагал просторным подвалом и вместительным чердаком — идеальными локациями для святочных обрядов. А во‑вторых, Жанна и Джулия, приехавшие по обмену, жили в тесном общежитии при институте международных отношений. Кому, как не Наташе — коренной москвичке, дочери владельца завода, не— демонстрировать любопытным иностранкам самобытные русские традиции? Роль экскурсовода в мир святочных чудес досталась ей, подругам же отводилась роль зрительниц.
— Только осторожнее, — едва слышно выдохнула Жанна, с милым французским акцентом проглатывая кончики слов, когда Наташа ступила на скрипучую лестницу, ведущую на чердак.
— А может, всё-таки не стоит? — Джулия, итальянка с огромными испуганными глазами, вцепилась в перила так, словно они могли удержать её от необдуманного поступка. — Мне почему-то стало очень не по себе.
— Надо, — отозвалась Наташа, и в её голосе, несмотря на браваду, отчётливо проступила дрожь. Она сжимала в одной руке тяжёлый подсвечник с оплывшей свечой, в другой — небольшое овальное зеркальце в потемневшей от времени оправе. — Но с условием: после меня туда пойдёте вы обе.
— Я? Ни за что! — Жанна попятилась и упёрлась спиной в стену.
Джулия лишь часто закивала, не в силах вымолвить ни слова.
Наташа потянула на себя низенькую дверцу, ведущую на чердак, и та отворилась с протяжным, жалобным скрипом.
Вопреки ожиданиям, чердачное помещение не встретило её кромешным мраком. Луна, висевшая в проёме окна, заливала пространство тусклым серебристым светом, выхватывая из темноты очертания старых коробок и свёртков. И тут же, в дальнем углу, Наташа различила белеющий человеческий силуэт — неподвижный, безмолвный, словно призрак, застывший в ожидании.
Сердце её пропустило удар, затем забилось где-то у горла, часто и неровно. Дыхание перехватило так, будто невидимая ледяная ладонь стиснула горло, а по спине пробежал липкий, холодный пот.
— Кто здесь? — выдавила она из себя, и голос прозвучал сипло, почти чужим.
Ответа не последовало. Наташа, в дешёвых фильмах ужасов всегда посмеивавшаяся над дурочками, которые вместо того чтобы бежать без оглядки, прутся прямо в лапы к чудовищу, — вдруг осознала: сейчас она ведёт себя точно так же. Ноги сами несли её к пугающему силуэту. Она вытянула вперёд свечу, отбрасывающую пляшущие тени, стараясь разглядеть того, кто посмел проникнуть в её дом и устроить этот леденящий душу спектакль. Ещё пара шагов — и тайна раскроется.
— Господи, я же чуть дух не испустила от ужаса! — вырвалось у Наташи, когда она приблизилась вплотную.
Перед ней, прислонённый к стене, стоял старый женский манекен. Некогда им пользовалась мама, Варвара Ильинична, работавшая над своими коллекциями одежды. Она умерла, подарив Наташе жизнь, и все её творческие замыслы так и остались невоплощёнными.
При виде манекена Наташа вдруг остро, до боли, вспомнила отца. Пётр Алексеевич так и не оправился от потери; ни о каком повторном браке не могло быть и речи. Мысль о том, что кто-то сможет занять место его ненаглядной Вареньки и стать для дочери мачехой, казалась ему немыслимой. Наташа мотнула головой, отгоняя нахлынувшую грусть.
— Всё в порядке! — крикнула она вниз, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Это всего-навсего манекен моей мамы. Представляете, до смерти напугал!
В проёме чердачной двери немедленно показалась взлохмаченная голова Джулии. Итальянка озиралась по сторонам с нескрываемым любопытством.
— Уходи, — попросила Наташа, обернувшись к подруге. — Иначе всё это не имеет смысла. Для гадания мне необходимо побыть одной.
— Знаешь, я вот теперь совсем не уверена, что соглашусь заходить сюда следом за тобой, — проговорила Жанна. Её голова возникла над плечом итальянки — она тоже поднялась на несколько ступенек.
— Ах ты трусиха! — Наташа обернулась к Жанне и не сдержала короткого смешка. Напряжение, сковавшее её минуту назад, почти полностью рассеялось.
Девушки, не до конца уловив смысл реплики подруги из-за языкового барьера, тем не менее благоразумно ретировались, спустившись на несколько ступенек вниз. Там, присев на корточки, они принялись терпеливо ждать развязки.
Наташа водрузила зеркальце на запылённую шаткую табуретку, прислонённую к стене, а по бокам расставила свечи, достатые из карманов пальто. Когда фитильки один за другим вспыхнули неровным, живым пламенем, она увидела в тёмной глубине стекла собственное отражение — бледное, с расширенными зрачками. Страх никуда не делся, он лишь притих, затаился где-то внутри, но признаваться в этом подругам, которые и сами дрожали сейчас внизу, словно осины на осеннем ветру, было совершенно невозможно.
Собрав всю волю в кулак, Наташа впилась взглядом в зеркальную гладь и отчётливо, стараясь не сбиваться, произнесла заветные слова:
— Суженый мой, ряженый, приди ко мне, себя покажи да на меня погляди.
В ответ — лишь тишина. Ветер монотонно завывал в печных трубах, да старые жалюзи на чердачном окне, подгоняемые сквозняком, едва слышно позвякивали, словно переговариваясь друг с другом. Но Наташа не собиралась отступать. Она продолжала пристально, не мигая, всматриваться в зеркальное пространство — куда-то вглубь, мимо собственного испуганного лица.
Сколько миновало времени — она не взялась бы сказать. Возможно, четверть часа, а быть может, и все полчаса. Глаза уже начали слезиться от напряжения, как вдруг краем глаза она уловила едва заметное движение. Внутри зеркала, позади её отражения, начал проступать смутный силуэт. Наташа замерла, боясь даже вздохнуть. Силуэт обретал чёткость, превращаясь в фигуру высокого мужчины с тёмными волосами и глубокими карими глазами. На вид ему было около сорока, возможно, чуть больше — примерно столько же, сколько её отцу. Мужчина, одетый в строгий синий костюм и безупречно белую сорочку, смотрел на неё из зеркальной глубины с доброй, располагающей улыбкой. Он подмигнул ей — тепло, совсем не пугающе, — и протянул руку в приглашающем жесте, словно звал последовать за ним.
Наташа забыла, как дышать. Пульс гулко отдавал в висках, сердце колотилось где-то у самого горла, мешая сглотнуть. Она резко обернулась — за спиной никого не было, только сгущающийся мрак. И в ту же секунду порыв ветра снаружи швырнул в чердачное окно ветку старого дерева; та ударила в стекло, точно огромная корявая рука, требующая впустить её. Нервы Наташи, натянутые до предела, не выдержали этого финального аккорда. Одним движением она задула все свечи и, не помня себя, вылетела на лестницу, едва не сбив с ног перепуганных подруг.
— Ну уж нет, я туда точно не полезу! — воскликнула Жанна, отступая на пару ступенек назад и вцепившись в перила обеими руками.
Джулия лишь часто закивала в ответ, даже не пытаясь возражать: её итальянская экспрессивность в этот миг уступила место ледяному спокойствию, с которым она прижимала ладони к побелевшим щекам.
Когда все трое спустились в гостиную и устроились на пушистом ковре перед разожжённым камином, Наталья, всё ещё вздрагивающая, словно от озноба, сиплым шёпотом пересказала увиденное.
— Но он же старый! — изумилась Жанна, и в её голосе прозвучало искреннее сочувствие, смешанное с недоумением. — Может, тебе просто померещилось от страха? Или это какой-нибудь знакомый твоего отца, случайно попавший в отражение?
— Нет, — Наташа покачала головой, и в её голосе проступила неподдельная горечь. — Ничего не померещилось. Девочки, это просто ужасно! Выходит, я обречена выйти замуж за сорокалетнего старика?
Слёзы брызнули из её глаз, и она отвернулась к огню, чтобы подруги не видели, как обида на несправедливую судьбу искажает её лицо. Джулия тут же пересела ближе и обняла Наташу за плечи, а Жанна, подавшись вперёд, заговорила с неожиданной для неё горячностью:
— Послушай, все эти рождественские гадания — полная ерунда, неужели ты сама в них веришь? Мы с тобой будущие дипломаты, нам предстоит исколесить полмира! У нас будет столько поклонников, что они сами будут штабелями у наших ног. Неужели ты думаешь, что какое-то старинное суеверие может перечеркнуть такое будущее?
Эти слова, полные убеждённости и твёрдой дружеской веры в светлое завтра, подействовали на Наташу лучше любого успокоительного. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и слабо улыбнулась. Девушки, укутавшись в один большой плед на троих, включили старый чёрно-белый фильм и принялись за принесённые из дома сладости — ради этого, собственно, вечер и затевался.
Тот самый сочельник стал для Наташи одним из самых дорогих, по-юношески беззаботных воспоминаний.
И вот теперь, два десятилетия спустя, она сидела за столиком элитного ресторана напротив своего мужа и задумчиво улыбалась, мысленно возвращаясь в ту атмосферу страха и свечного воска. Муж, Алексей, был ровесником Натальи, голубоглазым блондином невысокого роста — ни дать ни взять полная противоположность возникшему когда-то в зеркале образу.
— О чём задумалась, дорогая? — поинтересовался Алексей, отрываясь от изучения меню и внимательно глядя на жену.
— Да так, ерунда всякая в голову лезет, — улыбнулась Наталья. — Просто не верится: двадцать лет прошло. Наша фарфоровая свадьба. С ума сойти.
Алексей ничего не ответил, лишь молча протёр салфеткой вилку — привычка, которую жена замечала за ним не первый год, будучи твёрдо уверенной, что чище столовых приборов в заведении такого уровня просто не бывает. Наталья с любопытством разглядывала супруга. Он совсем не походил на того брюнета из зеркала — ни возрастом, ни внешностью, ни статью. И в сорок лет, в том же примерно возрасте, что и загадочный незнакомец, Алексей оставался самим собой — надёжным, предсказуемым, немного педантичным.
Как же, однако, странно всё сложилось. Наталья мысленно перенеслась в день их знакомства.
Это случилось на заводе, принадлежащем её отцу. Алексей, тогда ещё начинающий инженер конструкторского бюро, защитил диплом и совсем недавно приступил к работе. Наталью же отец вызвал к себе с просьбой привезти домашний обед — Пётр Алексеевич на дух не переносил заводскую столовую. Дочь вот уже больше года переживала тяжёлую личную драму: буквально за несколько дней до свадьбы её жених, коллега по консульству, объявил, что уходит к другой, и Наташа, не в силах видеть его самодовольное лицо, уволилась с престижной должности.
— Если ты собираешься бросать работу из-за каждого проходимца, мы быстро разоримся, — резонно заметил тогда Пётр Алексеевич и тут же пожалел о своих словах: Наталья впала в глубочайшую апатию, отказывалась от еды и целыми днями лежала лицом к стене. Отцу пришлось нанять психотерапевта, чтобы вытащить дочь из омута уныния.
И вот теперь, когда состояние Натальи более-менее нормализовалось, Пётр Алексеевич придумал простой, но действенный способ занять её: обязал ежедневно привозить ему обеды. Еду готовила домработница Галина, ибо Наташа, выросшая в полном отрыве от быта, не умела даже картофелину почистить. Каждая её попытка сотворить что-нибудь на кухне оборачивалась то порезами, то ожогами, а однажды, когда она вздумала самостоятельно сварить сгущёнку, кухню пришлось отмывать от пола до потолка в течение нескольких часов.
В тот самый день Наталья как раз расставляла привезённые тарелки и салатники на рабочем столе в отцовском кабинете, когда дверь отворилась и вошли двое: Пётр Алексеевич и тот самый молодой инженер. Алексей держал в руках свёрнутые в трубочку чертежи, а отец, жестикулируя свободной рукой, оживлённо его нахваливал.
— Молодец, Лёша, — с чувством произнёс Пётр Алексеевич и дружески хлопнул подчинённого по плечу. — С таким подходом ты далеко пойдёшь. Кстати, ты обедать сегодня собирался?
Алексей мотнул головой, отрицая, и тут его взгляд упал на Наталью, замершую у стола с серебряными приборами в руках.
— Вот и отлично, — довольно кивнул отец. — Составишь мне компанию. Дочка моя, Наталья, всегда с запасом привозит — знает, что отец любит покушать плотно. Так что давай-ка знакомьтесь. Алексей, наш подающий надежды инженер.
— Привет, — выдохнула Наталья и тут же почувствовала, как краска заливает щёки. Эта дурацкая привычка краснеть при виде симпатичных мужчин никогда её не покидала.
— Здравствуйте, — произнёс Алексей, сделал шаг ей навстречу и, бережно взяв протянутую ладонь, поднёс к губам. Он поцеловал тыльную сторону её руки с той естественной галантностью, которую не сыграть и не выучить по учебникам. Наталья вспыхнула окончательно, чувствуя себя прозрачной, словно стекло.
Пётр Алексеевич, наблюдая за этой сценой краем глаза, едва заметно усмехнулся в усы и отвернулся к окну.
— Пап, тут вилка всего одна, — спохватилась Наталья, пытаясь скрыть замешательство. — Я не собиралась сегодня с тобой обедать, мы с девочками хотели в кафе сходить.
— Успеют твои девочки, — отрезал отец. — Спустись-ка в столовую, принеси прибор. Тут дел на минуту.
— Но я не представляю, где ваша столовая находится, — растерянно развела руками Наталья.
— Пойдёмте, я провожу, — тут же отозвался Алексей, мягко, но настойчиво беря её за руку, и в его улыбке сквозило что-то тёплое и вместе с тем решительное.
Наташа покорно позволила увести себя из кабинета, успев краем глаза заметить, как отец коротко кивнул Алексею, а тот, словно ничего необычного не происходило, уверенно шагал по длинному заводскому коридору мимо изумлённого взгляда молодой секретарши Ольги Сергеевны, увлекая за собой директорскую дочь.
Вилку они так и не принесли. Зато спустя три месяца Алексей сделал Наташе предложение, и она согласилась, почти не раздумывая. Он был так предупредителен, так трогательно и ненавязчиво заботился о ней, что сердце Наташи, некогда разбитое вдребезги, начало срастаться заново, становясь лишь чуточку крепче прежнего. Пётр Алексеевич наконец-то вздохнул спокойно: его девочка больше не грустила, она наполнилась жизнью, хлопотами по обустройству дома, который счастливый тесть предусмотрительно подарил зятю в качестве свадебного подарка.
Более того, однажды за семейным ужином Пётр Алексеевич, разделывая ножом собственноручно выловленную щуку, завёл разговор, который заставил Наташу поперхнуться чаем.
— Я, дочь, вот что надумал, — начал он как бы между прочим. — Сына у меня нет, да и не будет уже. А завод оставлять на чужие руки не хочется. Так что, Лёша, готовься. Хочу со временем тебе все бразды правления передать.
Алексей, сидевший напротив, удивлённо поднял брови и быстро глянул на жену, которая так и застыла с чашкой в руках, боясь лишний раз вздохнуть.
— Пётр Алексеич, я, конечно, очень тронут вашим доверием, — осторожно произнёс Алексей, откладывая салфетку. — Но прямо сейчас я вряд ли готов взвалить на себя такую ответственность. Опыта маловато, да и Наташа…
— А кто тебе говорит — сейчас? — перебил его Пётр Алексеевич, ловко орудуя ножом. — Я ж не завтра помирать собираюсь. Вот когда призовёт меня Господь — тогда и вступай в полноправное владение. Я уж и завещание соответствующее составил, всё честь по чести. А пока — набирайся опыта, не мешай.
— Папа, прекрати немедленно! — Наталья звонко стукнула донышком чашки о блюдце и, подперев бока руками, уставилась на отца испепеляющим взглядом. — Ты у меня ещё сто лет проживёшь, я так решила! И не смей мне возражать.
— Хотелось бы, конечно, — хмыкнул Пётр Алексеевич, кивая на щуку. — Только тут, Наташенька, не мы с тобой распорядители. Вон, глянь на эту рыбину. Она ведь тоже, поди, мечтала долго и счастливо в своей реке плавать. Ан нет — гляди, через час либо в уху угодит, либо в пирог. Тут уж как судьба распорядится.
Наталья взглянула на отца с недоумением, не в силах подобрать слова под стать его мрачной философии. Она лишь молча перевела взгляд на мужа и с горечью осознала, что Алексей нисколько не разделяет её тревоги. На его лице не промелькнуло и тени сочувствия при мысли о возможной утрате; он спокойно взял нож и принялся помогать разделывать рыбу, которая лежала в корзине с приоткрытым ртом. С той минуты страх остаться одной, прежде терзавший Наталью, сменился другим, куда более острым, — постоянной, въедливой тревогой за отцовскую жизнь.
Шли месяцы. Наталья понемногу привыкала к этой липкой тревоге, но беда пришла, откуда не ждали.
Продолжение: