Повозка летела по пыльной лесной дороге. Александра сама погоняла упряжку гнедых коней — кисти рук побелели от напряжения, вожжи впились в ладони. Гривы лошадей развевались на ветру, земля из-под копыт летела комьями, оставляя за повозкой шлейф рыжей пыли.
Следом за ней гнались разбойники на конях. Свист и хохот мужчин догонял ее, вплетаясь в стук копыт и скрип колес. Их было пятеро. Они не торопились настигать добычу — играли, как волки с зайцем, подгоняя жертву ближе к опушке.
— Гони, красавица, гони! — заорал толстый бородач на чалой кобыле. — Авось кони твои резвее наших будут!
Александра стиснула зубы. Гнедые и правда были резвы — отец таких растил, не чета разбойничьим клячам. Но до усадьбы еще версты три, а подорожная пуста: ни купцов, ни объездчиков.
— Саша, брось меня, — раздался сзади тихий, сдавленный голос.
Она обернулась на мгновение. На тюках с сеном, прикрытая рядном, лежала Марфа — старая нянька, растившая Александру с пеленок. Седая прядь выбилась из-под платка, лицо белое, губы дрожат.
— Молчи, — отрезала Александра. — Не брошу.
— Молодая ты, — зашептала Марфа, — тебе жить да жить. А я век свой отжила. Останови, выйду, отвлеку. Авось старуху не тронут…
— Сказала — молчи!
Хохот разбойников стал ближе. Александра хлестнула коней — те рванули, вынося повозку на пригорок. Справа темнел ельник, слева — овраг, поросший малиной. Дорога сужалась.
— Эй, барышня! — крикнул другой, с нашитой на плечо медвежьей лапой. — Сдавайся по-хорошему! Лошадок отдашь — пешком пустим!
Ответить она не успела. Из-за поворота, со стороны ельника, выехал всадник. Александра дернула вожжи — кони всхрапнули, встали на дыбы.
Всадник был не из разбойничьей шайки. Серый в яблоках конь, темный плащ, капюшон низко надвинут. Рука на поясе — там, где у обычных путников висит кошель, у этого висел короткий меч.
Разбойники придержали лошадей. Бородач сплюнул под копыта:
— Ты кто таков? Проезжай, не твое дело.
Всадник медленно поднял голову. Капюшон упал на плечи — Александре открылось лицо, обветренное, с резкими скулами и глубокими тенями под глазами. Взгляд скользнул по разбойникам, по взмыленным гнедым, по повозке — и остановился на ней.
— Руки прочь от женщин!— сказал он негромко. Голос был низкий, без тени испуга или сомнения.
Медвежья лапа на плече разбойника дернулась — он потянулся к топору.
— Один, против пятерых? — усмехнулся он.
Всадник не ответил. Он просто сдвинулся с места — конь шагнул вперед, перегораживая дорогу. И в этом движении, в том, как спокойно легла ладонь на рукоять меча, было что-то, от чего бородач вдруг осекся.
— Да черт с тобой, — буркнул он. — Не больно-то и надо. Пошли, мужики.
Разбойники развернули коней и скрылись в придорожной пыли так же быстро, как появились.
Александра перевела дыхание. Вожжи выскользнули из пальцев, повисли плетьми.
— Кто вы? — спросила она.
Всадник обернулся. Солнце пробилось сквозь сосновые кроны, легло бликами на его лицо — и она увидела шрам, тонкий, белый, от виска к скуле.
— Проезжий, — ответил он.
— Проезжие с такими мечами по трактам не шастают, — возразила она.
Он помолчал. Потом, не оборачиваясь, бросил:
— Дальше проводить?
Марфа за спиной всхлипнула, зашептала благодарственную молитву. Александра подобрала вожжи.
— Проводите, — сказала твердо. — До усадьбы. Там отец заплатит.
Всадник качнул головой.
— Мне платы не надо.
— А что надо?
Он взглянул на нее — впервые прямо, не отводя глаз. Взгляд был тяжелый, будто он видел не испуганную девушку с вожжами в руках, а что-то другое. Что-то, о чем молчал.
— Я сам знаю, когда придет время платы, — сказал он. — Поехали. Вечереет.
Кони тронулись. Александра сидела прямо, вцепившись в вожжи, но теперь пыль дороги не казалась такой густой, а лес — таким темным. Серый в яблоках конь шел рядом с повозкой, мерно, спокойно.
— Вас как звать-то? — спросила Марфа из-под рядна. Голос ее окреп, в нем прорезалось старушечье любопытство.
Всадник не ответил.
— Должно, немой? — не унималась Марфа. — Али имя худое, что сказать совестно?
Александра обернулась, прикрикнула на няньку. Та замолчала, но обиженно поджала губы.
А всадник вдруг усмехнулся в воротник.
— Немой, — сказал он. — Пусть так.
Впереди, за поворотом, показался плетень околицы. Усадьба встречала их тишиной и теплым светом в низких окнах. Александра перевела дух.
— Спасибо, — сказала она, когда лошади остановились у ворот.
— Не за что, — ответил всадник.
Он развернул коня, собираясь уехать, не спросив даже имени.
— Постойте! — окликнула она. — Вы… вы голодны, верно? Отец не отпустит, не поблагодарив.
Он остановился. Оглянулся через плечо.
— Я подожду у околицы, — сказал он. — До темноты.
— А потом?
— А потом, — он подобрал поводья, — потом решу.
И уехал, не прощаясь. Серый в яблоках конь ступал по вечерней росе мягко, почти беззвучно.
Александра смотрела ему вслед, пока силуэт не растворился в серых сумерках. Ветер тянул с полей, пахло чабрецом и приближающейся грозой. Где-то далеко, за лесом, глухо прогремел первый гром.
— Господи, — перекрестилась Марфа, — кто ж это был-то, Сашенька?
Александра не ответила. Она стояла у распахнутых ворот и думала о том, что никогда прежде не встречала человека, который смотрит так, будто у него нет ни прошлого, ни будущего...
— Ужинать пошли, — позвал из дома отец.
— Иду, батюшка.
Она шагнула за порог, но на мгновение обернулась. Там, у околицы, где темнели старые ивы, все еще стоял серый в яблоках конь.
Всадник не уехал. Он ждал.
Ужин тянулся медленно, как патока в студеном погребе.
Александра сидела за столом, не чувствуя вкуса еды. Свеча оплывала с одного бока, отец чертил ложкой по глиняной миске, разбирал вполголоса хозяйственные хлопоты: крыша на конюшне прохудилась, приказчик третьего дня загулял, овцы нынче худые.
Она кивала, не слыша.
— …ты, Сашка, слушаешь али нет?
Она вздрогнула. Отец смотрел на нее поверх стола — тяжело, испытующе. Глаза у него были выцветшие, рыжие от природы, а теперь еще и выбеленные годами; такими глазами он глядел на нерадивых работников и нечестных купцов.
— Кто таков? — спросил он коротко.
— Не знаю, батюшка.
— Чего просил?
— Ничего.
Отец помолчал. Отодвинул миску, положил тяжелые, в узлах вен, руки на столешницу.
— Таких не бывает, — сказал он. — Кто ничего не просит — тот либо святой, либо себе на уме. А он кто?
Александра опустила глаза.
— Он у околицы ждет.
— Знаю. Видел.
Отец поднялся из-за стола, прошел к окну, раздвинул ставни. В черном стекле отразилась его широкая спина в домотканой рубахе.
— Темнеет уже. Гроза будет.
— Батюшка…
— Я схожу. Ты сиди.
Он накинул зипун, шагнул в сени. Александра рванулась следом — он остановил ее движением руки, не оборачиваясь.
— Сиди, сказал.
Дверь скрипнула и закрылась.
Марфа завозилась на лавке, заохала, закрестилась в угол. Александра прильнула к щербатому стеклу.
Отец шел к околице медленно.
Серый конь стоял под ивами недвижно, точно изваяние. Всадник спешился, оперся плечом о ствол.
Отец остановился в трех шагах.
Александра не слышала слов — только глухой, размеренный гул мужских голосов. Отец говорил отрывисто, рублено, будто сучья рубил. Всадник отвечал кратко, без тени подобострастия.
Вдруг отец обернулся, взглянул на дом. Потом махнул рукой — не то отсылая, не то приглашая.
Всадник не двинулся.
Отец постоял еще, покачал головой и зашагал обратно.
— Ну? — кинулась Александра, едва порог переступил.
— Упрямый, — сказал отец, снимая зипун. — Говорит, не надо ему ничего. Ночевать уедет в лес..
— А ты?
— А я предложил сеновал. Не идет.
— Почему?
Отец взглянул на нее долгим взглядом.
— Говорит, у него дело к утру. К рассвету уедет...
Гроза подошла к полуночи.
Александра не спала. Ворочалась с боку на бок, считала удары сердца в промежутках между раскатами. Молния полоснула по небу — на миг стало бело, как днем, и она увидела в щелях ставен черные ветви ив.
Он там. Под дождем.
Она села на постели. Марфа похрапывала в углу, отец спал за перегородкой. Дом вздыхал, поскрипывал, жался от непогоды.
Александра накинула платок, сунула ноги в сапоги и выскользнула в сени.
Дождь хлестал по лицу, холодный, злой. Она бежала к околице, скользя по грязи, хватаясь за мокрый плетень. Ветки ив хлестали по плечам.
Он стоял под раскидистой кроной, почти невидимый в темноте. Конь терся мордой о его плечо.
— С ума сошла? — спросил он, оборачиваясь.
Голос его изменился. Не стал теплее — напротив, жестче, резче, точно он сердился. Но под этой резкостью она угадала что-то другое. Удивление. И, кажется, страх.
— Ты промокнешь, — сказала она. Глупость, конечно. Он уже промок до нитки.
— Я не сахарный, не растаю.
— Простудишься.
— Я не простужаюсь.
— Врешь.
Он замолчал. Молния сверкнула снова — и она увидела его лицо совсем близко. Вода стекала по шраму, по скулам, с подбородка. Глаза были темные, без блеска, точно у старого колодца.
— Зачем пришла? — спросил он тихо.
Она не знала. Ветер рвал платок, волосы выбились, намокли, прилипли к щекам. Она стояла перед ним, маленькая, злая, упрямая, и молчала.
— Не знаю, — сказала наконец. — Не спится.
Он не ответил. Отвел взгляд, потянул поводья.
— Уезжаешь? — спросила она.
— Рано еще.
— А когда?
— К рассвету.
Он помедлил, потом отвязал от седла что-то, завернутое в темную ткань. Протянул ей.
— Держи. Застежка болталась. Я поправил.
Она развернула. Это был ее плащ — тот, что висел в сенях, с медной пряжкой на вороте. Пряжка теперь сидела крепко, ни дать ни взять.
— Ты… — она запнулась. — Ты заходил в дом?
— Нет. Он на крыльце висел. Я не входил.
— Почему?
Он промолчал.
Дождь стихал. Гром уходил за лес, ворчал уже не сердито, а устало, по-стариковски. Где-то в мокрой траве запел первый жаворонок — спросонья, невпопад.
— Садись, — вдруг сказал он. — Провожу до крыльца.
— Я сама дойду.
— Садись, говорю.
Она села в седло. Конь шагнул мягко, бережно. Всадник вел его под уздцы, ступая по грязи тяжело, но ровно. Лужи хлюпали под сапогами.
У самого крыльца он остановился.
— Как тебя звать? — спросила она в который раз.
Он поднял лицо. В серых предутренних сумерках шрам казался светлее, точно нить, которой зашивали порванную ткань.
— Всеволод, — сказал он. — А больше не спрашивай.
Она спрыгнула с коня. Плащ с починенной пряжкой прижимала к груди.
— Я и не спрашиваю, — сказала она. — Я запоминаю.
Он усмехнулся. Впервые — не в воротник, не про себя, а открыто, устало и как-то горько.
— Запоминай, — сказал он. — Только толку мало.
Он уехал на рассвете.
Александра смотрела из окна, как серый в яблоках конь скрывается в утреннем тумане. Отец уже ушел на скотный двор, Марфа хлопотала у печи. Мир возвращался в привычное русло.
Она провела пальцем по медной пряжке.
— Ты вернешься, Всеволод, — сказала она шепотом. — Я знаю.
И сама не поняла, откуда в ней эта уверенность.
Он вернулся через три недели.
Не верхом — пешим. Коня под ним не было, плащ висел клочьями, а на боку, помимо меча, темнела свежая, наспех перевязанная рана.
Александра выбежала за ворота, едва увидела его силуэт на дороге. Он остановился в двадцати шагах, не доходя до плетня.
— Не подходи, — сказал он хрипло. — Я не один.
— Кто с тобой?
— Погоня. — Он качнулся, оперся рукой о ствол ивы. — Я не хотел сюда. Ноги сами.
За лесом, далеко, но уже различимо, завыли волки. Или не волки.
Отец вышел на крыльцо с ружьем.
— В дом, — коротко бросил он Александре. — Оба.
Всеволод поднял голову.
— Я навлеку беду.
— Уже навлек, — отец взвел курок. — Теперь отводить вместе будем..
Всеволод переступил порог усадьбы, точно переступал черту, за которой нет возврата.
Он шел тяжело, припадая на левую ногу, но спину держал прямо — даже сейчас, когда кровь сочилась сквозь повязку, проступая на рубахе темным, сырым пятном. Марфа ахнула, всплеснула руками, засуетилась с холстом и настоем. Отец молча задвинул засов и опустил в пазы дубовый брус.
— Кто? — спросил он коротко.
Всеволод опустился на лавку у стены. Веки его отяжелели, но взгляд оставался ясным — слишком ясным для человека, потерявшего столько крови.
— Те же, что тогда, на дороге, — ответил он. — И не только они.
— Разбойники?
— Нет. — Он помолчал. — Ищейки.
Отец не стал переспрашивать. Только перевел взгляд на Александру — короткий, предупреждающий: молчи и делай, что велят.
Она не послушалась.
— Кто тебя ищет? — шагнула вперед. — Зачем?
Всеволод поднял на нее глаза. В сумеречном свете горницы, где горела всего одна свеча, лицо его казалось выточенным из старой кости — желтоватое, гладкое, с глубокими провалами глазниц.
— Затем, что я ушел, — сказал он. — А оттуда не уходят.
— Откуда?
Он не ответил. Откинул голову на стену, прикрыл веки.
Марфа, кряхтя, опустилась рядом на колени, принялась разматывать окровавленную ткань. Александра поднесла свечу ближе и замерла.
Рана была странная. Не рубленая и не колотая — будто рваная, будто звериные когти прошлись по боку, оставив глубокие, неровные борозды. Края кожи уже начали синеть.
— Это чем так? — выдохнула Марфа.
— Не спрашивай, старуха, — тихо сказал Всеволод, не открывая глаз. — Не твоего ума дело.
— Моего, не моего, — заворчала Марфа, прикладывая смоченный настойкой холст, — а загноится — помрешь. Тогда ищи тебя, не ищи…
— Марфа, — оборвал отец. Та замолкла, но продолжала ворчать одними губами.
За окном смеркалось. В сгущающейся темноте лес стоял черной стеной, и в этой стене то здесь, то там вспыхивали и гасли огоньки — не светляки, нет. Слишком ровные, слишком желтые, как звериные глаза.
— Долго им идти? — спросил отец.
— К полуночи будут, — ответил Всеволод. — Если усталость возьмет... Если нет — раньше.
— Сколько их?
— Шестеро. Может, семеро.
Отец помолчал, погладил бороду.
— В подпол спрячу. Там темно, тихо, отлежишься.
— Не в подпол, — отрезал Всеволод. — Баб в подпол. А я здесь останусь.
— Ты едва стоишь.
— Постою.
Он открыл глаза и посмотрел на отца прямо, без тени просьбы или сомнения. Это был взгляд человека, который привык платить по счетам — и платить сполна.
— Я привел их сюда, — сказал он. — Я и встречу.
Отец хотел возразить, но в эту минуту снаружи донесся звук.
Не вой. Не крик. Тихий, почти неразличимый скрип — так скрипит седло, когда всадник переступает в стременах, приноравливаясь к долгой дороге.
Все замерли.
— Рано, — одними губами произнес Всеволод. — Слишком рано.
Он поднялся с лавки, покачнулся, ухватился за стену. Александра бросилась поддержать — он отстранился, чуть заметно качнув головой.
— Не тронь. Уйди в дом.
— Я не боюсь.
— А надо бы, — он взглянул на нее сверху вниз, и в темных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Иной страх — он на пользу. Не дает делать глупости.
— А ты, значит, не боишься?
— Боюсь, — сказал он просто. — Потому и живу до сих пор.
Он шагнул к двери. Отец заслонил проем, положил руку на рукоять ножа.
— Я сказал — в подпол.
— А я сказал — нет.
— Да кто ты таков, чтобы мне перечить в моем доме?
Всеволод остановился. Не оборачиваясь, тихо, почти беззвучно ответил:
— Тот, кто не дал твоей дочери стать вдовой, не став мужем. Тебе этого мало?
Отец побелел. Александра переводила взгляд с одного на другого, не понимая.
— Что он говорит? — спросила она. — Батюшка, что он говорит?
Отец молчал. Свеча чадила, бросала пляшущие тени на его лицо, и впервые она увидела в этом лице не твердость, а глухую, многолетнюю боль.
— Жених твой, — сказал он наконец. — Тот, что три года назад в город поехал да не воротился.
Александра покачнулась, будто удар пришелся в грудь.
Три года назад. Весна. Распутица. Жених — молодой, веселый, с ямочкой на подбородке — уехал в уездный город за кузнечной снастью для отцовой усадьбы. Обещал вернуться к Троице. Не вернулся.
Искали. Справлялись. Нашли порванную сбрую на лесной дороге, пятна крови на мху. А тела — нет.
— Нет, — сказала Александра, пятясь. — Нет. Тот был… другой. Его Митрием звали. У него родинка над губой. Он смеялся громко. Он…
— Он умер, — сказал Всеволод. — Митрий умер в лесу, под корягой, глядя в небо. А я — это то, что осталось.
Он стоял в дверях, широкоплечий, темный, с чужим лицом и чужим именем. И только шрам — тот, что тянулся от виска к скуле — пересекал место, где когда-то была родинка.
За окном завыли снова. Ближе.
— Они идут не за мной, — сказал Всеволод. — Они идут за тем, что во мне. И если я переступлю порог, они пойдут следом. Навсегда.
Он шагнул в сени. Отец не двинулся.
— Стой, — хрипло выдохнула Александра. — Стой!
Он обернулся.
— Зачем ты вернулся? — спросила она. — Затем, чтобы я узнала? Затем, чтобы простила?
— Нет, — сказал он. — Затем, чтобы ты знала: тот, кто любил тебя, не умер. Он здесь. Он все помнит.
Он вышел.
Дверь осталась открытой. В черном проеме гулял ветер, трепал край половика, доносил запах гари и мокрой хвои.
— Дочь, — позвал отец. — Саша…
Она не слышала. Она уже бежала.
Он стоял у околицы, там же, где ждал в грозу. Серого коня не было — коня он потерял. Но стоял так же прямо, глядя в темноту, где между стволов мелькали быстрые тени.
— Уходи, — сказал он, не оборачиваясь.
— Нет.
— Уходи, Саша. Я не шучу.
— А я не смеюсь.
Тени приближались. Уже можно было различить фигуры — высокие, тощие, слишком длинные для людей. Глаза горели желтым.
— Что они с тобой сделали? — спросила она шепотом.
— Взяли то, что не принадлежало, — ответил он. — Я отдал. А потом забрал обратно. Теперь хотят вернуть.
— Как забрал?
Он оглянулся на нее. В сумерках глаза его казались совсем черными — без зрачков, без белков, без дна.
— Выпил их кровь, — сказал он. — И стал тем, кто есть.
Александра перестала дышать.
— Ты… не человек?
— Человек, — ответил он. — Был человеком. Остался человеком. Но во мне теперь — не только я.
Первая тень выступила из леса.
Это был человек. Или то, что когда-то было человеком. Одежда истлела, приросла к телу, лицо обтягивал пергаментный, мертвый кожный покров. Глаза — два желтых угля — смотрели на Всеволода с голодным узнаванием.
— Верни, — прошелестело из пустого рта. — Верни наше.
— Не верну, — сказал Всеволод.
— Тогда умри.
— Я уже умирал.
Он выхватил меч. Лезвие блеснуло в темноте — и Александра увидела, что оно не стальное, нет. Серебряное, с вязью, похожей на молитву.
— Беги, — бросил он, не оборачиваясь. — Сейчас начнется.
Она не побежала. Вместо этого шагнула вперед и встала рядом.
— Ты говорил, у тебя нет ни прошлого, ни будущего, — сказала она. — Врал.
— Не врал.
— Врал. Потому что прошлое — это я. А будущее… — она перевела дыхание. — Будущее я тебе обещаю. Один час. Одна ночь. Сколько выстоишь. А потом — посмотрим.
Он взглянул на нее. Впервые — не как на чужую, не как на память о погибшем Митрии. Как на ту, что стоит рядом, сжимая в кулаке медную пряжку от починенного плаща.
— Глупая, — сказал он тихо.
— Знаю.
— Упрямая.
— Знаю.
Он усмехнулся. Совсем как тогда — горько, устало, но теперь в этой усмешке было что-то еще. То, чего не было три года назад, когда он уезжал в город и обещал вернуться.
— Тогда держись, — сказал Всеволод. — Я не умею проигрывать.
И шагнул навстречу теням.
Александра выхватила меч из ножен и встала в боевую стойку.
Клинок блеснул в сумерках — не серебряный, как у Всеволода, но доброй закалки, с широкой гардой и потертой рукоятью. Этому мечу было двадцать лет — отец подарил его в день, когда она впервые оседлала коня без седла и сказала: «Я не прясть хочу, батюшка, я хочу рубить».
— Откуда? — только и спросил Всеволод, не оборачиваясь.
— С детства ношу, — ответила она. — Только показывать не приходилось.
— Умеешь?
— Посмотрим.
Тени замерли на мгновение. Желтые глаза смотрели не на Всеволода — на нее. Мертвый рот искривился в подобие усмешки.
— Девка, — прошелестело. — С мечом.
— Девка, — согласилась Александра. — С мечом. Хочешь проверить, каким боком встанешь к праотцам?
Всеволод качнул головой — не то осуждая, не то усмехаясь.
— Язык у тебя острый.
— Острее, чем у твоего серебра.
— Тогда держись слева. От меня не отходи.
— Не уйду.
Первая тень бросилась.
Всеволод встретил ее серебряным клинком — раз, другой, третьим ударом отсекая скрюченные пальцы, тянущиеся к горлу. Тень взвизгнула, отпрянула, но на ее место шагнули сразу две.
Александра не ждала. Меч вошел в бок ближайшей — с хрустом, с чавкающим звуком, будто рубила гнилое дерево. Тень зашаталась, но не упала. Обернулась к ней — и в желтых глазах вспыхнуло нечто похожее на удивление.
— Живая кровь, — прошипело существо. — Горячая.
— Остынь, — сказала Александра и рубанула наискось.
Голова тени отделилась от тела, покатилась под ивы, рассыпаясь в прах. Тело постояло мгновение и осело грудой тряпья и высохших костей.
Всеволод покосился на нее. В темных глазах мелькнуло что-то новое.
— Неплохо.
— Я говорила.
— Учил кто?
— Отец. И еще старый объездчик, дядька Еремей. Он в молодости в княжеской дружине служил.
— Еремей, — повторил Всеволод, отбивая очередной выпад. — Знаю такого.
— Откуда?
— Митрий знал. — Он помолчал, рубанул по подвернувшейся тени. — Я помню.
Александра не ответила. Перед ней встала новая троица — тощие, длинные, с когтями вместо ногтей. Она ушла вниз, пропустила удар над головой, рубанула по ногам. Одна тень осела, вторая зашаталась, третья отпрянула.
— Их семеро было, — выдохнула она. — Ты говорил.
— Было. — Всеволод прикончил вторую. — Трех мы уже… того.
— Двоих.
— Я считал, троих.
— Ты считать разучился?
— Я разучился считать до семи.
— А до трех?
— До трех помню.
Они сражались спиной к спине, как делали это тысячи раз — в другой жизни, которую Митрий не прожил, а Всеволод не помнил. Но тела помнили. Ноги помнили слаженный шаг. Руки помнили, как прикрывать чужой бок, как угадывать удар за миг до того, как он обрушится.
Тени отступали. Их осталось четверо, трое, двое…
Последняя не нападала. Стояла на опушке, глядя на них немигающими желтыми глазами. В ней не было той спеси, что в остальных. Не было голода. Только холодное, спокойное знание.
— Ты не вернул, — сказала она голосом, похожим на треск льда. — Ты отдал.
Всеволод замер.
— Что ты несешь?
— Кровь, которую ты выпил, — прошелестела тень. — Ты не взял ее. Ты отдал свою. Глупец.
Александра взглянула на него. Он стоял, опустив меч, и лицо его было белее полотна.
— Что она говорит?
— Ничего, — отрезал он. — Врет.
— Не вру, — тень шагнула ближе. — Посмотри на себя. Ты не стал одним из нас. Ты остался человеком. Но и человеком — не до конца. Ты ни там, ни тут. Ты отдал свою кровь, чтобы удержать душу в теле. И теперь ты — ничей.
— Лучше быть ничьим, чем вашим, — сказал Всеволод.
— Ты умрешь, — равнодушно произнесла тень. — Не сейчас. Потом. Но умрешь. И никто не придет за тобой, потому что ты сам отказался от всего.
Она повернулась, собираясь уйти.
— Стой, — сказала Александра. — Куда?
— Дело сделано. Мы не получили, что хотели. Но и ты не получишь.
— Это мы еще посмотрим.
Тень не обернулась. Растаяла в лесной темноте, оставив после себя запах тлена и гари.
Всеволод опустился на траву. Меч выпал из рук, серебряное лезвие тускло мерцало в сухой хвое.
— Дай угадаю, — сказала Александра, присаживаясь рядом. — Ты не сказал самого главного.
— Не сказал, — согласился он.
— Что ты отдал кровь не им, а кому-то другому.
— Умная.
— Кому?
Он молчал долго. Луна выбралась из-за туч, залила поляну холодным, мертвенным светом. Лицо его казалось высеченным из камня — ни кровинки, ни тепла.
— Одной женщине, — сказал он наконец. — В лесу. Она умирала. Рожала, а роды были тяжелые. Муж сбежал, помощи ждать неоткуда. Я проходил мимо. Остановился.
— И что?
— Я не умею принимать роды. Но я умею отдавать кровь. Те, кто меня сделали, так выкупают жизнь — чужой кровью. А я… — Он запнулся. — Я отдал свою. Взамен ничего не просил. Просто отдал.
— И спас?
— Спасла она сама себя. Я только дал ей сил. — Он помолчал. — Ребенок родился живой. Девочка.
Александра смотрела на него. В лунном свете шрам на его лице казался серебряным, как клинок, что лежал в траве.
— Ты платишь за то, что с тобой сделали, — сказала она. — Всю жизнь платишь. Чужими жизнями, которые спасаешь. Своей кровью, которую отдаешь.
— Это не плата, — ответил он. — Это единственное, что осталось от человека.
— А я?
Он поднял глаза.
— Ты осталась от Митрия, — сказала он. — То, что он любил. То, за что он хотел вернуться.
Он смотрел на нее долго, не мигая. Потом протянул руку и коснулся ее лица — кончиками пальцев, едва-едва, словно боялся обжечься.
— Я не умею просить, — сказал он.
— Я знаю.
— И не умею обещать.
— Тоже знаю.
— И ничего не могу тебе дать.
Она взяла его руку в свои. Ладонь у него была холодная, но пальцы сжались в ответ — крепко, по-живому.
— А я не прошу, — сказала она. — Я даю.
Она поднялась, все еще держа его за руку. В окнах усадьбы зажегся свет — отец не спал, Марфа металась у печи. Жизнь продолжалась.
— Пойдем в дом, — сказала Александра. — Ты ранен, устал и, кажется, три года не ел нормальной человеческой еды.
— Я не голоден.
— А я не спрашиваю. Марфа закормит тебя пирогами до икоты. Такое не снилось ни людям, ни тварям лесным.
Он усмехнулся — слабо, но уже без прежней горечи.
— Пироги?
— С капустой. С яйцом. С грибами.
Всеволод поднялся, опираясь на меч. Серебряный клинок вошел в ножны с тихим, удовлетворенным звоном.
Она шагнула к крыльцу, но на полпути остановилась, обернулась.
— Всеволод?
— М?
— Ты говорил, у тебя нет будущего. Это неправда. — Она помолчала. — Будущее — это то, что мы делаем сами. Ты спас ту женщину. Ты вернулся сюда. Ты встал с мечом против тех, кто тебя сделал. Это и есть будущее.
Он смотрел на нее из темноты. Луна освещала его лицо, и шрам теперь не казался чужим — просто линия, проведенная временем по коже.
— Иди в дом, — сказал он тихо. — Я догоню.
Она вошла. В сенях пахло щами и топленым молоком, Марфа гремела ухватами, отец сидел у стола, наставив ружье меж колен.
— Жив? — спросил он, не глядя.
— Жив.
— И то ладно.
Отец помолчал, поглаживая приклад.
— Я тогда, три года назад, — сказал он глухо. — Я ждал. Знал, что вернется. Не верил в смерть.
— Он и не умер, — сказала Александра. — Совсем.
Отец поднял на нее глаза. В рыжих, выцветших зрачках блеснуло влажное.
— Совсем, говоришь?
— Совсем.
Она села на лавку, положила меч на колени. Рукоять еще хранила тепло ее ладони.
За окном скрипнула ступенька. Тяжелый шаг — но ровный, твердый. Шаг человека, который знает, куда идет.
Всеволод вошел в дом.
И дверь за ним закрылась.
Продолжение следует…