Зимой 1944 года садовник в пригороде Осаки вышел во двор с топором. Перед ним стоял клён — невысокий, с узловатым стволом и ветвями, которые его дед формировал полвека назад. Листья давно облетели. Дерево называлось как-то поэтично — возможно, «Осенняя парча» или «Танец журавля», — но это уже не имело значения. Семье нужно было топливо. Рис закончился. Правительство приказало распахать декоративные сады под огороды. Садовник ударил по стволу. Через час дерево лежало на земле поленьями.
Никто не записал его имя — ни садовника, ни клёна. Таких историй в те годы были тысячи. К 1945 году Япония потеряла большую часть сортов, которые её садовники выводили триста лет. Поколения селекции превратились в золу за одну зиму.
Это не метафора. Японский клён (Acer palmatum) — дерево, чья красота существовала только в культуре. Дикие формы ничем не примечательны: мелкие деревца в подлеске, зелёные листья, серая кора. Всё, что делает японский клён знаменитым — багряные, золотые, почти чёрные листья, рассечённые до кружева или скрученные в трубочки, — результат того, что садовники столетиями отлавливали мутации и фиксировали их прививкой.
«Ни один древесный вид не давал такого разнообразия в культуре», — писал американский дендролог Артур Ли Джейкобсон. Сеянцы от одного дерева вырастают непохожими друг на друга. Генетическая нестабильность, которая в других растениях была бы проблемой, здесь стала основой целой эстетики.
Поэзия в названиях
В 1695 году Сан-нодзё Ханадо опубликовал первый японский садовый каталог — «Кадан тикинсё». Его ученик Ибэй Ито в 1710 году выпустил дополненное издание, где перечислил 36 сортов клёна. К 1733 году добавилось ещё 28 названий. В 1882 году «Каэдэ бинран» — «Список клёнов» — насчитывал уже 202 сорта с описаниями и иллюстрациями.
Названия были поэмами. «Сигитацу-сава» — «болото, где танцует кулик». «Кото-но ито» — «струны пятиструнной арфы» (листья рассечены на узкие полоски, похожие на нити). «Бени хагоромо» — «красное ангельское перо». «Ошу бэни» — «красный цвет провинции Осю». Каждое имя фиксировало не только внешность, но и настроение, место происхождения, историю открытия.
Садовники эпохи Эдо (1603–1867) охотились за мутациями, как коллекционеры охотятся за редкими марками. Они обходили горные леса в поисках дикорастущих форм с необычными листьями. Они годами наблюдали за сеянцами, выбраковывая сотни ради одного. Они выменивали черенки у соседей, платили за них, как за произведения искусства.
Особой ценностью были «ведьмины мётлы» — спонтанные мутации на ветвях, когда вместо нормального побега вырастал плотный ком карликовых веточек. В других культурах это считали болезнью. Японцы срезали их и прививали на подвой — так появлялись карликовые формы с крошечными листьями, идеальные для бонсай.
К началу XX века существовало более 250 именованных сортов. Многие росли в единственном экземпляре — в саду того, кто их вывел.
Дрова из искусства
Война перевернула приоритеты. Уже в 1930-е, во время Великой депрессии, садовники начали переключаться на продовольственные культуры. После Пёрл-Харбора правительство потребовало от владельцев земли максимальной отдачи. Декоративные сады были роскошью. Питомники, которые поколениями выращивали только клёны, получили приказ сажать овощи.
Зимы 1944–1945 годов стали катастрофой. Топлива не хватало. Американские бомбардировки разрушали инфраструктуру. Столетние деревья, которые садоводы передавали из поколения в поколение, пошли в печь.
В книге Дж. Д. Вертриса «Японские клёны» (1978) — библии для всех, кто занимается этими деревьями, — есть история питомника, где семья собрала огромную коллекцию сортов за несколько поколений. Многие из деревьев были сожжены как дрова. Вертрис не называет имён — возможно, их уже некому было помнить.
Потери невозможно подсчитать точно. Каталог 1882 года описывал 202 сорта. Сколько из них существует сегодня — неизвестно. Многие названия в современных справочниках помечены: «не в культуре», «утрачен», «статус неясен».
То, что нельзя восстановить
Генетика японского клёна делает потерю необратимой. Сорт — это конкретная мутация, зафиксированная прививкой. Её нельзя воспроизвести, скрестив родителей: сеянцы будут другими. Нельзя «вывести заново» — мутация случайна. Если все привитые экземпляры погибли, сорт исчез навсегда.
Это отличает клёны от, скажем, зерновых культур, которые можно восстановить из семян в генбанках. Японский клён — не вид, а культура. Утрата сортов — это утрата произведений искусства, а не генетического материала.
В 1960-х интерес к клёнам возродился. Новые садовники начали снова отбирать мутации, давать им имена, регистрировать. Сегодня известно более тысячи сортов Acer palmatum. Но это уже другие сорта. «Кото-но ито» дожил — его выращивают до сих пор. «Сигитацу-сава» — тоже. А «Осенняя парча» из сада под Осакой — если она вообще существовала — исчезла в дыму зимы 1944 года.
Американский хранитель
Дж. Д. Вертрис (1915–1993) был энтомологом из Орегона, но прославился как одержимый клёнами. На полутора акрах в Розбурге он собрал крупнейшую в США коллекцию японских клёнов — сотни сортов, включая те, что в самой Японии стали редкостью.
Вертрис понимал: после войны Япония восстанавливала экономику, а не сады. Многие старые сорта сохранились только потому, что до войны попали в Европу и Америку. Он разыскивал их по питомникам, выписывал черенки, документировал. Его книга 1978 года — не просто справочник, а попытка зафиксировать то, что ещё можно спасти.
В указателе книги — около 2300 названий сортов. Многие из них существуют только как записи: описание, иногда рисунок, пометка «не в культуре». Это реестр потерь.
Дерево, которое едят
В городке Мино под Осакой, по дороге к знаменитому водопаду, продают момидзи темпура — жареные кленовые листья. Традиции, по местным легендам, 1300 лет: монах Эн-но Гёдзя, поражённый красотой осенних листьев, обжарил их в рапсовом масле.
Технология не для нетерпеливых. Листья собирают вручную — только жёлтые, с мягкими прожилками, от специального сорта «итигёкаэдэ». Затем их солят и выдерживают год. Потом промывают, обмакивают в сладкое кляр с кунжутом и жарят двадцать минут. Результат — хрустящие, похожие на карамель пластинки, сохранившие форму пятипалого листа.
Сэцуко Хисакуни работает в магазине «Хисакуни косэндо» более пятидесяти лет. Каждый лист она проверяет вручную. «Мне радостно, когда люди, которые никогда не пробовали момидзи темпура, говорят, как это вкусно», — сказала она в интервью.
Японское слово «момидзи» означает одновременно «становиться багряным» и «ручки младенца» — по форме листа. Второе слово для клёна — «каэдэ» — происходит от «каэрудэ», «лягушачья лапка». Язык помнит: люди смотрели на это дерево веками и видели в нём живое.
Генетический хаос как метод
Почему японский клён так изменчив? Ответ в его биологии. Acer palmatum легко гибридизируется с родственными видами — Acer japonicum, Acer shirasawanum. В природе это создаёт спектр переходных форм. В культуре — бесконечные комбинации.
Исследование Университета Хельсинки 2021 года показало, что в тканях «ведьминых мётел» концентрация фитогормона ауксина в 300 раз выше нормы, цитокинина — в 150 раз. Эти гормоны регулируют рост побегов. Когда их баланс нарушается, дерево начинает расти «неправильно» — и это «неправильно» иногда оказывается красивым.
Садовники эпохи Эдо не знали о гормонах. Но они знали, что клён — дерево, которое постоянно пытается стать чем-то другим. И они использовали это.
Что осталось
Сегодня редкий сорт японского клёна может стоить несколько тысяч долларов. Столетние экземпляры оцениваются в десятки тысяч. В 2011 году коллекционер из Китая заплатил более миллиона долларов за 300-летний бонсай белой сосны — но клёны такого возраста на рынке почти не появляются. Слишком многие не пережили войну.
Питомники в Орегоне, Голландии, Новой Зеландии продолжают выводить новые сорта. Каждый год появляются десятки названий. Maple Society — международное общество любителей клёнов — ведёт реестр, пытаясь навести порядок в хаосе синонимов и ошибок.
Но никто не может вернуть то, что сгорело.
Садовник из пригорода Осаки, срубивший клён зимой 1944 года, вероятно, не думал об искусстве. Он думал о том, что семье холодно. Он сделал то, что сделал бы любой: выбрал выживание.
Японский клён — дерево, которое люди веками учили быть красивым. Они отбирали его мутации, давали им имена, передавали из поколения в поколение. А потом, когда пришлось выбирать между красотой и теплом, выбрали тепло.
Сегодня в садах мира растут потомки тех, кто уцелел: «Кото-но ито», «Сигитацу-сава», «Осакадзуки». Их листья каждую осень становятся багряными — точно так же, как листья тех, чьи имена забыты.
Слово «момидзи» значит «становиться багряным». Но ещё оно значит «ручки младенца» — по форме листа. Японцы смотрели на клён и видели в нём ребёнка. А потом бросили его в огонь, чтобы согреть настоящих детей.
Это не трагедия. Это выбор, который люди делают на войне. Трагедия в том, что выбор оказался необратимым — и что никто даже не помнит, что именно было утрачено.