Марина замерла, и в тишине между ними её надежда вдруг зазвенела тонким, как хрусталь, но таким хрупким звуком. Он хочет говорить о будущем. Их будущем. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными ожидания, пока официантка ставила перед ней высокий стакан с воздушным капучино и кусок торта, алое и белое искушение на белой тарелке.
Антон отхлебнул эспрессо, поставил чашку на блюдце с тихим, но чётким лязгом.
— Вот видишь, Марина, — начал он, и его голос приобрёл ровные, выверенные интонации, будто он зачитывал заранее подготовленный текст. — Именно о будущем я и хочу с тобой поговорить.
Она взяла в руки вилку, её пальцы слегка дрожали, предчувствие, холодное и липкое, уже поползло по спине, заставив забыть и о капучино, и о платье цвета карамели.
— Я долго думал, анализировал нашу ситуацию, — продолжил он, глядя куда-то мимо неё, на стеллаж с декоративными бутылками. — И я пришёл к выводу, что наши отношения исчерпали себя, любви больше нет.
Марина медленно опустила вилку обратно на тарелку.
— Я тебя больше не люблю, — произнёс он. — И, честно говоря, Маринка, ты сама виновата, совсем себя запустила, перестала следить за собой, поправилась, вечно уставшая и злая.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. На острые ключицы, намечавшиеся под кружевом платья, на впалые щёки.
- Поправилась? Да я худее, чем до встречи с тобой. И… у тебя кто-то есть?
Антон не смутился, позволил себе лёгкий, снисходительный вздох, будто она задала очевидный вопрос.
— Да, есть, она другая, заботится о себе. У нас с ней общие интересы. И она не считает за подвиг приготовить курицу.
Каждая фраза была ударом тупым, но точным. Марина чувствовала, как внутри всё становится пусто, а в голове билась мысль: «Держи лицо, не позволяй себе раскиснуть, все это дома».
— Что же теперь? — спросила она.
Антон оживился, перешёл к практической части.
— Квартира, как ты знаешь, оформлена на меня, ипотечный договор тоже. Я просчитал варианты: ты уходишь, а мы с Олей остаемся в квартире.
Пять лет брака, один ребёнок, тонны пережитых вместе бытовых проблем, и вот оно, имя, гвоздь в крышку гроба: Оля.
— Я буду продолжать платить ипотеку, разумеется, — продолжил он, размахивая этим «разумеется», как щедрым жестом мецената. — Это же моя ответственность. А ты съедешь к маме. Там тебе и с Егором помогут, и садик рядом.
Марина не сказала ни слова, молча смотрела на него. Она видела, как он воспринимает её молчание: как покорность, капитуляцию. Его взгляд даже смягчился на мгновение, стал снисходительным.
- Пусть думает, — пронеслось в голове. — Пусть думает, что я сдалась.
Она больше не видела в нём мужа, отца её ребёнка, человека, с которым делила жизнь. Это был враг, очень наглый и самоуверенный, который только что сделал первый ход, приняв её шок за слабость.
Она медленно, с достоинством, отпила глоток остывшего капучино. Поставила чашку, на её лице не дрогнула ни одна мышца.
— Я всё поняла, - спокойно кивнула она.
Антон кивнул, удовлетворённый, дело сделано. Разговор прошёл без истерик, цивилизованно, он даже позволил себе маленькую улыбку.
— Ну что ж… Я рад, что мы смогли всё обсудить спокойно. Торт ешь, не пропадать же добру, я заплачу.
Он поймал взгляд официантки и сделал знак, прося счёт. Марина посмотрела на торт: алый, бархатистый, с белоснежной шапкой крема. Десерт стал ассоциироваться с предательством.
Возвращалась она домой, как по тонкому канату над пропастью: одно неверное движение, шаг в сторону эмоций, и сорвётся в бездну рыданий или бешеной ярости. Поэтому Марина двигалась механически: шаг, ещё шаг, лифт, ключ в замке.
Антон приехал следом.
— Ну что? — спросил он тоном человека, ожидающего доклада о выполнении незначительного поручения.
— Всё в порядке, я начну собирать вещи.
— Хорошо, я уеду, вернусь завтра вечером. Только, пожалуйста, без сцен и излишеств.
Марина не ответила. Она прошла в спальню, закрыла дверь и на секунду прислонилась к ней лбом. Внутри всё кричало и рвалось на части, но внешне лицо было абсолютно спокойными бесстрастным.
Она достала с антресоли две большие сумки-тележки, пакеты для мусора, и коробку из-под телевизора. Начала с детской: детские книжки, любимая пижама с динозаврами, набор врача, без которого сын не засыпал. Каждую вещь она обдумывала холодно:
- Это нужно, это нет, это можно купить снова.
Потом её очередь. Она не стала брать всё, только самое необходимое и самое дорогое, не в материальном, а в каком-то личном смысле: документы, ноутбук, несколько пар удобной обуви, косметика и то самое платье цвета карамели. Она скомкала его и сунула в пакет, словно пряча улику с места преступления.
Из общего гардероба она вынула свои вещи, посмотрела на пустую половину и усмехнулась, завтра или послезавтра это пространство заполнит Оля.
Антон позвонил:
— Ящик на кухне с кастрюлями не трогай, это мама моя покупала. И посуду всю оставь. Зачем тебе, если у тещи все есть. Да. Кофеварку тоже не забирай.
- Кофеварку мне на день рождения дарили родные, она новая и дорогая. Конечно, я ее заберу.
- Но я тоже люблю кофе.
- С Олей купите, я свои вещи заберу.
За три часа всё было готово: две переполненные сумки, коробки, пакеты с обувью занимали большую часть прихожей. Её жизнь за пять лет уместилась в этом скромном арсенале.
Мариан вздохнула, позвонила в грузовое такси, которое приехало через полчаса, с грузчиками. Быстро все погрузили и поехали к маме.
Она позвонила Антону:
— Ключи в почтовом ящике.
— А вдруг украдут, надо было оставить соседке, или отправить мне, в общем, я сейчас приеду, сдашь мне ключи и квартиру.
- Да пошел ты…, - Марина отключила телефон, заблокировала Антона.
Дверь маминой квартиры открылась мгновенно, будто Людмила Степановна стояла за ней всё это время.
— Маришка, я жду тебя. Ничего не поняла. Давай, вещи несите в ту комнату, там места больше. Егорка спит, так что мы можем поговорить.
— Мам, впусти. Я… мы поживём у тебя.
Вещи занесли, а следующие полчаса были водоворотом: слёзы (мамины), паника (тоже мамина), горячий чай, десять раз пересказанная история с Олей, квартирой и «убирайся к маме». Людмила Степановна металась между желанием немедленно ехать и «объяснить» Антону его неправоту.
— Да как он посмел. И что ты будешь делать теперь? Работу терять нельзя, одна с ребёнком, я тебе помогу.
Марина пила чай и молчала, кивала, что-то говорила. Ей казалось, что ее словно заморозили. А потом пошла в комнату, где уже спал, устроенный бабушкой, Егорка. Он сопел носом, в свете ночника его ресницы отбрасывали тени на щёки.
И тут, глядя на него, Марина разозлилась на Антона не на шутку, вся обида трансформировалась в ярость.
Она вспомнила его снисходительный взгляд в кафе, его уверенность, что она просто уползёт, как раненое животное, в нору к маме.
- Нет, дорогой мой, — подумала она, и впервые за этот день в уголке её рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — С этой сценой покорности у тебя вышла накладка.
Она наклонилась, поцеловала сына в лоб.
— Всё будет хорошо, — прошептала она ему.
Вернувшись на кухню, она встретила полный страха и жалости взгляд матери.
— Мамуля, не переживай, всё под контролем.
— Что ты такое говоришь, детка? Какой контроль? Он же тебя обобрал, вы столько денег внесли в первоначальный взнос.
— Он ничего моего не заберёт, половину заберу я, как положено по закону.
Она взяла свой телефон, открыла браузер и вбила в поиск: «Как делится ипотечная квартира при разводе». Потом: «Лучшие адвокаты по семейному праву в нашем городе».