Перед уходом Вениамин протянул ей конверт.
— Десять тысяч, — сказал он. — Для вас. Сергею не показывайте.
- Я не могу...
- Можете приходить ещё. Мне одиноко. Поговорим.
Мила взяла конверт, спрятала в карман. Вышла.
Сергей сидел в машине, зевал.
— Ну что, отработала? — спросил он.
— Да, — ответила Мила.
Он кивнул и завёл машину.
С мая Мила стала ездить к Вениамину раз-два в неделю. Борис был доволен: богатый клиент, платит хорошо. Вениамин платил по тридцать тысяч за вечер, но Миле ничего не доставалось. Борис вычитал долг, проценты, расходы. Но Мила была счастлива, потому что у Вениамина она была человеком.
Они играли в шахматы. Вениамин учил её стратегии, рассказывал истории из своей жизни: о советских стройках, о друзьях, о жене, которая погибла девять лет назад. Мила рассказывала о себе постепенно, по крупицам: о деревне, о бабушке, об Игоре, о Борисе.
Вениамин слушал, не перебивая.
— Вы выберетесь, — сказал он однажды. — Я вам помогу.
Мила смотрела на него и не верила. Но хотела верить. Так сильно хотела.
Платон менялся. Сначала смотрел на Милу с недоверием, потом — с любопытством. А потом однажды сказал, когда она уходила:
— Спасибо вам. Он первый раз за годы улыбается.
Мила кивнула, не зная, что ответить.
За пять месяцев Мила заработала около двухсот тысяч. Но долг не уменьшался. Борис вычитал всё: за жильё, одежду, охрану, проценты. Оставалось двадцать тысяч долга. Мила понимала: он не отпустит. Никогда. Но теперь у неё был Вениамин — островок человечности в океане ужаса.
И пока он был, она держалась.
Июньский вечер пах жасмином и свежескошенной травой. Мила сидела на веранде, держа в руках чашку остывшего чая, и смотрела, как солнце садится за деревья, окрашивая небо в оттенки персика и золота. Вениамин молчал рядом, перелистывая книгу, но Мила чувствовала, что он хочет что-то сказать. Чувствовала по тому, как он останавливается на одной странице слишком долго, по тому, как постукивает пальцами по подлокотнику коляски.
— Мила, — произнёс он наконец, закрывая книгу. — Мне нужно с вами поговорить.
Она обернулась. В груди что-то сжалось от страха, что сейчас он скажет: больше не приезжайте. Что всё кончилось.
— Я заплачу ваш долг, — сказал Вениамин просто, глядя ей в глаза. — Все двести тысяч.
Но у меня есть условия.
Мила замерла. Чаша дрогнула в руках.
— Какое? — прошептала она.
— Вы будете жить здесь, в этом доме. Поможете мне по хозяйству? Платон старый, ему тяжело одному. И закончите училище. Поступите, как мечтали.
Мила молчала, не верила, не могла поверить.
— Почему вы? Почему вы это делаете? — выдавила она.
Вениамин вздохнул, откинулся на спинку коляски.
— Потому что когда-то я совершил ужасную ошибку, — сказал он тихо. — И мне никто не дал второго шанса. Я хочу дать его вам.
— Но это же... Это огромные деньги!
— У меня есть деньги, — он указал на стол, где лежали банковские документы. — Пенсия архитектора советских времён плюс доход от коммерческой недвижимости, которую я сдаю. Мне хватает более чем.
Мила взяла документы дрожащими руками, читала цифры, не понимая. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком.
— Я боюсь, — призналась она, поднимая глаза. — Боюсь, что это сон.
— Не сон.
Вениамин протянул руку, накрыл её ладонь своей.
— Я вытащу вас оттуда. Обещаю.
Борис приехал через два дня. Вениамин вызвал его сам по телефону — коротко: приезжайте. Обсудим Милу.
Мила сидела в библиотеке, пряталась за стеллажом, но слышала всё. Слышала, как Борис вошёл уверенно, громко, как хозяин.
— Вениамин Петрович, — голос его был маслянистым. — Чем обязан?
— Садитесь, — ответил Вениамин холодно. — Я выкупаю долг Милы.
Пауза.
— Выкупаете? — Борис засмеялся. — Серьёзно? Старик, она тебе что, родная? Это не ваше дело.
— Ладно, ладно, — Борис присвистнул. — Двести тысяч плюс моя комиссия — пятьдесят. Итого двести пятьдесят. Согласен?
Мила слышала, как Вениамин открывает ящик стола, достаёт что-то. Шелест купюр. Потом голос Бориса, уже серьёзный:
— Ты понимаешь, что делаешь? Она девчонка. Может обокрасть тебя и свалить.
— Это мой риск, — ответил Вениамин, и в голосе была сталь. — А теперь отдавайте расписку. И уходите. Навсегда.
Борис ушёл. Мила выглянула из-за стеллажа и увидела, как он остановился у двери, обернулся. Посмотрел в сторону библиотеки — прямо на неё, будто знал, что она там. Усмехнулся, потом ушел.
Вениамин въехал в библиотеку на коляске, протянул Миле лист бумаги. Расписка со штампом нотариуса, с подписями. И красная печать: «погашено».
Мила взяла расписку и заплакала. Упала на колени рядом с коляской, обхватила её руками и рыдала долго, навзрыд, отпуская всё, что копилось месяцами: страх, стыд, боль, отчаяние.
Вениамин гладил её по голове, молчал. Платон стоял в дверях, отвернувшись, и Мила видела, как он смахнул что-то с лица.
Комната на втором этаже пахла лавандой и старым деревом. Окно выходило в сад, где яблони наливались зелёными плодами, а под ними росли ромашки. Мила стояла на пороге, не решаясь войти. Кровать с кружевным покрывалом, письменный стол у окна, шкаф с резными дверцами. Всё это — для неё.
— Это комната моей жены, — сказал Вениамин тихо. — Марина любила это место. Думаю, она была бы рада, что здесь снова кто-то живёт.
Мила обернулась к нему.
— Я постараюсь быть достойной, — прошептала она.
— Вы уже достойны, — ответил он просто.
Июнь и июль прошли как в тумане — тёплом, мягком, нереальном.
Мила просыпалась в своей комнате, смотрела на сад за окном и не верила, что это её жизнь. Она ела нормальную еду: Платон готовил щи, каши, пироги с яблоками. Спала по восемь-девять-десять часов, и тело медленно оттаивало, возвращалась к жизни. Гуляла по саду, читала книги из библиотеки Вениамина, рисовала углём на больших листах бумаги, которые он заказал специально для неё.
Вениамин нанял репетиторов. Приходили дважды в неделю: по истории искусств и по рисунку. Пожилая женщина с седыми волосами, бывший преподаватель училища, смотрела на работы Милы и говорила:
— У вас талант. Только техники не хватает.
Мила училась. Впервые в жизни — тому, что любила.
Платон учил её водить машину. Старую «Волгу» ГАЗ-21 1960-х годов, вишнёвую с хромированными бамперами. Вениамин хранил её как память. Это была машина его отца.
— Аккуратнее с педалью, — бурчал Платон, сидя на пассажирском сиденье. — Она старая, но сердце у неё доброе, как у хозяина.
Мила улыбалась. Платон изменился. Больше не смотрел на неё с недоверием. Однажды сказал, когда они мыли машину вместе:
— Спасибо тебе, девочка. Вениамин Петрович первый раз за девять лет улыбается. С тех пор, как Марина Алексеевна...
Он замолчал, отвернулся.
— В общем, спасибо.
Экзамены были в августе. Мила готовилась каждый день. Но теперь это было не мучение, а радость. Она знала материал, чувствовала его. Когда пришла в училище, руки дрожали, но внутри была уверенность. Она справится. Должна справиться.
Списки вывесили через неделю. Мила нашла свою фамилию сразу. Третья строчка. Бюджет. Она прочитала трижды, чтобы убедиться, что не ошиблась. Потом вышла на улицу и позвонила Вениамину.
— Я поступила, — сказала она, и голос сорвался на слезах.
— Молодец, — ответил он тепло. — Я знал, что у вас получится.
Вениамин подарил ей профессиональные краски: масляные, акриловые, акварельные. И мольберт из светлого дерева. Мила стояла в гостиной, смотрела на всё это богатство и не знала, что сказать.
— Творите, — сказал Вениамин. — Это то, для чего вы созданы.
В конце августа он заболел. Мила заметила сразу: стал бледнее, дышал тяжелее, иногда хватался за грудь. Врач приехал на следующий день — мужчина лет пятидесяти. Осмотрел Вениамина, послушал сердце, покачал головой.
— Вам нужна операция, — сказал он. — Срочно. В Германии есть клиника, где делают такие операции. В России риски выше.
— Не поеду, — ответил Вениамин твёрдо. — Не хочу умирать на чужбине.
— Вениамин Петрович...
Платон вышел следом за врачом. Мила слышала, как они говорили на крыльце — тихо, напряжённо. Потом Платон вернулся, сел напротив хозяина.
— Я позвоню Глебу Вениаминовичу, — сказал он.
— Не смей! — Вениамин побледнел ещё больше. — Он не хочет меня видеть.
— Он сын. Должен знать.
— Платон...
— Извините, Вениамин Петрович. Но я позвоню.
Глеб приехал через неделю. Середина августа, жаркий полдень. Мила мыла посуду на кухне, когда услышала звук машины. Выглянула в окно: такси, из него выходил высокий мужчина в тёмном пальто. Красивый, с резкими чертами лица, с такими же серыми глазами, как у Вениамина.
Платон встретил его у калитки. Они обнялись коротко, по-мужски. Потом Глеб пошёл к дому. Мила быстро сняла фартук, но не успела — он уже вошёл в кухню. Остановился на пороге. Посмотрел на неё холодно, оценивающе.
— Кто вы? — спросил он.
— Мила, — ответила она тихо. — Я живу здесь, помогаю вашему отцу.
— Понятно, — он усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Сколько вам лет?
— Восемнадцать.
— Восемнадцать, — повторила Мила, чувствуя, как краснеет.
Он смотрел на неё так, будто она что-то украла.
— Удобно устроились, — бросил он и прошёл в гостиную.
Мила стояла, сжав кулаки. В горле стоял комок. Она поняла: он думает, что она обманщица, что использует его отца.
Встреча Глеба с Вениамином была напряжённой. Мила слышала из коридора. Они говорили в гостиной, голоса доносились глухо.
— Пап, — сказал Глеб сдержанно.
— Сынок, — голос Вениамина дрожал. — Ты приехал.
— Я приехал обсудить лечение. Больше ничего.
Пауза.
— Понимаю, — выдохнул Вениамин.
Глеб остался. Снял комнату в гостинице, но приезжал каждый день. Ужины были тяжёлыми, молчаливыми. Мила готовила, подавала на стол, старалась быть незаметной. Глеб почти не смотрел на неё. Смотрел на отца — с болью, с яростью, с чем-то, чего Мила не могла понять.
На третий вечер они поссорились.
продолжение