— Плакать-то будешь или как?
Баба Люба стояла, сложив руки на выпирающем животе, и смотрела с любопытством, в котором не было ни капли сочувствия.
Мила молчала, сжимая в ладонях горсть сырой августовской земли. Могила зияла перед ней чёрной раной, гроб с бабушкой Агриппиной уже опустили, осталось только бросить эту землю.
И уйти. Навсегда.
— Да молчит она, — хмыкнул дед Василий, прислонившись к покосившейся ограде. — Чего ей плакать? Старуха-то злющая была, всю девку измордовала.
Мила разжала пальцы. Земля упала на крышку гроба с глухим стуком, который отдался в груди странной пустотой. Не болью, пустотой. Она ждала, что почувствует облегчение, но вместо этого пришло что-то липкое и стыдное, похожее на вину.
Бабушка умерла три дня назад от инсульта — рухнула у печки, когда ставила чугунок с картошкой. Мила нашла её вечером, когда вернулась. Лежала на полу, перекошенное лицо смотрело в потолок невидящими глазами. Мила вызвала скорую, но врачи только развели руками: поздно.
На поминках в доме собрались те же пять человек, что пришли на похороны: баба Люба с мужем, ещё две старухи из соседних домов и участковый, который заехал из Торжка оформить бумаги.
Ели молча, только ложки звякали о тарелки. Мила сидела в углу, не притрагиваясь к еде, и смотрела на пустой стул бабушки у окна.
— Чего теперь делать-то будешь? — спросила баба Люба, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Дом-то продавать?
— Не знаю, — ответила Мила тихо.
— Ну и правильно, куда девке одной в деревне.
Старуха покачала головой.
— Уезжать надо. Тут будущего нет.
Она не врала. Деревня Красная умирала медленно. Из тридцати домов жилых осталось пять. Остальные стояли с выбитыми окнами, заросшие крапивой и лопухами, крыши проваливались, заборы гнили. Молодёжь уехала ещё в девяностые. Старики доживали.
Мила родилась здесь в 2001 году, но не помнила родителей. Они погибли в аварии, когда ей было два. Бабушка Агриппина забрала её к себе и растила так, будто мстила за что-то.
За сына, который женился на этой городской дуре, как она называла Милину мать. За то, что он погиб, а Мила осталась.
Когда гости разошлись, Мила спустилась в подвал за банкой солёных огурцов. Привычка, странная и ненужная теперь. Подвал пах сыростью и прелыми яблоками. В углу, за старыми лыжами и мешками с картошкой, она заметила деревянную шкатулку, которую раньше не видела.
Достала, сдувая пыль. Крышка открылась с тихим скрипом. Серебро. Серьги-гроздья с мелкими камушками, кольцо с крупным аметистом, цепочка тонкой работы. На оборотной стороне кольца — клеймо 960-й пробы. Под украшениями лежал сложенный вчетверо документ.
Мила развернула его дрожащими пальцами. Свидетельство о смерти. Мать — Елена Владимировна Ковалёва. Отец — Пётр Алексеевич Ковалёв. Причина — дорожно-транспортное происшествие. Мила прочитала дважды, потом медленно сложила бумагу и положила обратно.
Бабушка хранила это в подвале пятнадцать лет. Никогда не показывала, никогда не говорила о родителях. На прямые вопросы отвечала коротко: «Погибли».
И хватит.
Теперь Мила смотрела на серебро и понимала, что это единственное, что осталось от матери. Наверное, это были её украшения. Может, свадебные.
Она закрыла шкатулку и спрятала обратно за лыжи. Вернётся потом, когда-нибудь.
Наверху, в комнате бабушки, Мила нашла деньги в жестяной банке из-под печенья — 47 000 рублей. Бабушка копила годами, откладывая с пенсии. На что — непонятно. Может, на похороны? Мила пересчитала купюры, потом сунула их в карман джинсов и пошла собирать вещи.
Решение пришло само, без мучительных раздумий. Она уедет в Нижний Новгород и поступит в театральное училище на художника-декоратора. Она мечтала об этом с тех пор, как в Торжке увидела афишу спектакля. Яркие краски, фантастические декорации... Казалось, что за той картонной стеной начинается другой мир, где люди не бьют друг друга ивовыми прутьями и не живут в молчаливой ненависти.
Мила рисовала углём на заборе, когда бабушка уводила на огород: птиц, цветы, лица из журналов, которые приносила баба Люба.
Бабушка каждый раз стирала рисунки мокрой тряпкой, шипя:
«Дурь в башке, а не мозги».
Мила закрыла дом на ржавый замок, положила ключ под крыльцо и пошла на остановку. Автобус до Торжка шёл час, потом электричка до Твери, оттуда поезд до Нижнего.
Она ехала весь день, прижимая к груди старую спортивную сумку с вещами, и смотрела в окно, как мелькают деревни, леса, перелески. В Нижний приехала вечером, когда солнце уже садилось за Волгу. Вокзал Московский встретил её гулом голосов, громкими объявлениями и запахом пирожков из киоска. Мила вышла на площадь, поставила сумку на асфальт и замерла.
Город раскинулся перед ней огромным, шумным, чужим. Машины неслись по улицам, сигналили, люди толкались на переходах, куда-то спешили. Август стоял жаркий, воздух дрожал над раскалённым асфальтом. Мила вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони, подняла сумку — она была тяжёлой, лямка врезалась в плечо — и двинулась вперёд, не зная, куда идти.
Она столкнулась с ним на выходе с привокзальной площади. Точнее, налетела, потому что смотрела по сторонам, а не под ноги. Мужчина резко обернулся, и кофе из бумажного стаканчика плеснул ему на белую рубашку. Мила ахнула.
— Ты что, слепая?
Он смотрел на пятно, расползающееся по груди, потом на Милу. Ему было лет двадцать пять, высокий, с тёмными волосами и острыми чертами лица. Красивый, но сейчас злой.
— Рубашка новая.
— Простите, я не хотела, — пробормотала Мила, пятясь назад. — Я вам заплачу.
— Чем заплатишь?
Он скомкал пустой стаканчик и швырнул в урну.
— Испортила мне новую рубашку.
Мила молчала, сжимая лямку сумки. У неё было 47 000, но она не собиралась говорить об этом незнакомцу. Мужчина посмотрел на неё внимательнее, и что-то в его лице изменилось. Злость ушла, сменилась усмешкой — недоброй, но и не злой. Просто насмешливой.
— Ладно, проехали, — сказал он, засовывая руки в карманы джинсов. — С кем не бывает. Ты вообще откуда? Первый раз в Нижнем?
— Да, — призналась Мила тихо. — Из деревни.
— Ясно, — протянул он, оглядывая её с головы до ног: вылинявшие джинсы, простая футболка, старая сумка. — Куда направляешься?
— Поступать хочу в театральное училище.
— Где жить будешь?
Мила растерянно пожала плечами. Она вообще об этом не подумала. Наивно надеялась, что в городе как-то само собой всё устроится.
— Нигде пока, — призналась она.
Мужчина усмехнулся, но теперь в усмешке было что-то другое — расчётливое.
— Слушай, у меня тётка комнаты сдаёт, — сказал он, доставая из кармана сигареты и закуривая. — Недорого, правда, район рабочий, но ты же из деревни, не привыкать. Хочешь, покажу?
Мила смотрела на него, пытаясь понять, можно ли доверять. Он курил, глядя куда-то поверх её головы, будто ему было всё равно, согласится она или нет. А может, и правда было всё равно?
— Покажите, — выдохнула она.
— Игорь, — представился он, протягивая руку. — А тебя как?
— Мила.
Они ехали на автобусе минут сорок через весь город. Игорь рассказывал что-то про районы, про вокзалы, про то, где дешевле покупать продукты, но Мила почти не слушала. Смотрела в окно на проплывающие мимо дома, магазины, парки. Город казался ей чудовищно большим и безразличным, как океан, в котором легко утонуть.
Тётя Светлана встретила их в квартире на пятом этаже хрущёвки, где сразу пахло кошками и борщом. Она была невысокой, полной, с крашеными в рыжий цвет волосами и жёстким взглядом.
— Это кто? — спросила она Игоря, оглядывая Милу с недоверием.
— Мила ищет жильё. Ты говорила, у тебя комната свободна.
— Свободна, — кивнула Светлана, не сводя глаз с Милы. — Деньги есть?
— Есть, — Мила сглотнула.
— Пять тысяч в месяц. Коммуналка отдельно. Готовишь сама, убираешь за собой. И туалет после себя мой.
— Поняла?
— Поняла.
— Вот и договорились.
Светлана повернулась и пошла в коридор, бросив через плечо:
— Пойдём, покажу.
Комната была маленькой, метров десять, с узким окном, выходящим во двор-колодец. Кровать, шкаф, стол. Обои жёлтые, местами отклеившиеся. На столе лежала газета от прошлого года и пустая бутылка из-под лимонада.
Мила поставила сумку на пол и обернулась к Светлане.
— Беру, — сказала она.
— Умница, — одобрительно кивнула Светлана. — Игорь, помоги ей устроиться. А мне борщ доваривать нужно.
Когда она ушла, Игорь присел на край кровати и усмехнулся.
— Ну что, устраивает?
— Да.
Мила села рядом, не зная, куда деть руки.
— Спасибо вам. Правда.
— Да ладно, не за что, — отмахнулся он. — Все когда-то первый раз в город приезжают. Я вот тоже из глухой деревни, знаю, каково.
Мила посмотрела на него с благодарностью, и в груди что-то потеплело. Первый человек, который ей помог. Просто так.
— Если что, звони.
Игорь протянул ей визитку с телефоном.
— Работаю курьером, знаю город. Могу показать, где что.
— Спасибо, — повторила она.
Когда он ушёл, Мила легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. За окном гудел город, чужой и огромный, но почему-то уже не такой страшный. У неё было жильё, были деньги, была мечта. Всё получится. Должно получиться.
Она не знала, что эта мысль — последняя светлая на долгое время.
Сентябрь пришёл прохладой и дождями, но Мила почти не замечала погоды. Она заметила только то, что Игорь звонил каждый день.
— Как дела? Устроилось? — спрашивал он, и в голосе была такая искренняя забота, что Мила чувствовала, как внутри что-то размягчается, становится тёплым и беззащитным.
— Нормально, — отвечала она, сидя на узкой кровати в комнате у Светланы. — Готовлюсь к экзаменам.
— Молодец. Слушай, я тут мимо твоего района еду. Не хочешь погулять? Покажу город.
Она хотела. Каждый раз хотела.
Они гуляли по набережной Фёдоровского, где Ока встречалась с Волгой, сливаясь в широкую медленную воду цвета свинца. Ветер трепал Милины волосы, и она прижимала к груди старую куртку. А Игорь шёл рядом, засунув руки в карманы, и рассказывал о своей работе курьера: как носится по городу с коробками, как устаёт, но нужно зарабатывать. А матери, которая болеет, инвалид второй группы, нужны лекарства дорогие.
— Тяжело одному, — говорил он, глядя на воду. — Но что делать? Я же мужик. Должен тянуть.
Мила слушала и верила. Ей хотелось верить, что есть люди, которые несут свою ношу молча, без жалоб, просто потому, что так надо.
продолжение