Борис достал из ящика стола папку и открыл её.
На фотографиях молодые красивые девушки в дорогих платьях.
— У меня модельное агентство, — сказал он спокойно. — Ищу новые лица. Работа несложная: встречи с клиентами, светские мероприятия, сопровождение. Хорошие деньги. За полгода закроешь долг, и ещё останется.
Мила смотрела на фотографии. Девушки улыбались, но в глазах у всех было что-то одинаковое. Пустота.
— Я не модель, — сказала она.
— Ты будешь ею…
Борис закрыл папку.
— Подумай. Времени у тебя до конца недели. Потом я начинаю процедуру взыскания.
Она встала, на ватных ногах дошла до двери.
— Мила, — окликнул он её. — Не делай глупостей. В полицию идти бесполезно. Всё оформлено по закону. Ты сама подписала расписку.
Она вышла на улицу в холодный декабрьский вечер и пошла пешком до самого дома — через весь город. Шла и думала, что ловушка захлопнулась, что она в ней как мышь в капкане и выхода нет.
Игорь не ночевал дома уже неделю. А Мила сидела на холодном полу студии, прижав колени к груди, и понимала, что всё, во что она верила — доброта, справедливость, любовь, — было ложью. И что настоящий ад только начинается.
Машина приехала в понедельник ранним январским утром, когда город ещё спал под грязным снегом. Мила стояла у окна, держась за подоконник, и смотрела на чёрную иномарку внизу. Сердце билось где-то в горле.
Она знала, что это за машина. Борис предупредил вчера:
«Завтра первый выход. Сергей заберёт тебя в восемь».
Она не спала всю ночь. Сидела на полу у батареи, обхватив колени руками, и думала о побеге. Можно было собрать вещи и уехать в Москву, в Питер, куда угодно. Но денег не было. Совсем. И долг — двести тысяч, которые висели над ней как топор.
В 7:50 она спустилась вниз. Сергей стоял у машины, кури. Широкоплечий мужчина лет сорока, с лицом, на котором не было ничего, кроме равнодушия. Посмотрел на неё, кивнул.
— Садись.
Они ехали молча. Мила смотрела в окно — на проплывающие мимо улицы, дома, людей, спешащих на работу. Обычный понедельник для них, обычный. Для неё — последний день той жизни, где ещё оставалась надежда, что всё это ошибка.
Квартира была в новостройке на окраине, дорогая, с ремонтом. Пахла свежей краской и чужим одеколоном.
Клиент открыл дверь — мужчина лет пятидесяти в халате, с отёкшим лицом и мутными глазами. Посмотрел на Милу, усмехнулся.
— Молодая, — сказал он. — Хорошо.
Мила шагнула внутрь, и дверь за её спиной закрылась. Щелчок замка. Она обернулась, попыталась открыть — заперто.
Сергей ушёл.
— Не дёргайся, — сказал мужчина, подходя ближе. — Всё равно никуда не денешься.
Она хотела кричать, но горло сжалось, и вышел только хрип. Он толкнул её к дивану. Мила закрыла глаза и отключилась. Внутри отключило всё: страх, стыд, боль. Стало пусто. Просто телом, которое больше не принадлежало ей.
Когда всё закончилось, он бросил на стол пять тысяч.
— На чай, — сказал, застёгивая рубашку. — Неплохо для первого раза.
Сергей ждал внизу. Забрал деньги, не глядя на Милу.
— Это Борису, — объяснил он. — За аренду, безопасность, расходы. Тебе ничего не положено, пока долг не выплатишь.
Мила молчала, просто сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Внутри была пустота — огромная и липкая, похожая на болото, в котором тонешь, не в силах выбраться.
Заказы пошли чередой — три-четыре в неделю. Мила перестала считать дни. Они сливались в одну серую массу, где были только машина Сергея, чужие квартиры, чужие руки, чужой запах. Она научилась отключаться быстро, сразу, улыбаться механически, говорить то, что хотели слышать. Внутри было пусто. Совсем пусто.
В феврале она встретила других девушек. Их привозили в одну квартиру — Борис устроил что-то вроде корпоратива для постоянных клиентов. Мила сидела на кухне, куря чужую сигарету, когда рядом села девушка лет двадцати — худая, с синяками под глазами.
— Первый раз здесь? — спросила она.
— Да, — ответила Мила тихо.
— Я Анна. Из Иваново. Работаю два года.
Мила посмотрела на неё. В глазах Анны не было ничего — ни надежды, ни злости. Только усталость.
— Как ты это выдерживаешь? — спросила Мила.
Анна затянулась, выпустила дым.
— Привыкаешь, — сказала она просто. — Первые полгода хотела умереть. Потом перестала хотеть. Просто живу. Но ты же можешь уйти.
— Куда? — Анна усмехнулась. — У меня ребёнок. Мать больна. Борис платит нормально, пока я не возникаю. Уйду — кто их кормить будет? Я без образования, без связей.
Это хотя бы деньги.
Мила замолчала. Анна докурила, встала.
— Не пытайся понять, — сказала она на прощание. — Тут нечего понимать. Просто переживи.
Была ещё Ольга — девятнадцать лет, крашеная в ярко-рыжий, с резким голосом и наглым взглядом. Она огрызалась на клиентов, шутила жёстко, смеялась слишком громко. Мила понимала: это защита. Если показать страх — сломаешься.
В марте Ольгу привезли избитой. Лицо в синяках, губа разбита, двигалась с трудом. Мила сидела в коридоре офиса Бориса, когда Ольга вышла из кабинета. Остановилась, прислонилась к стене.
— Озёрная, 56, — сказала она тихо, глядя в пол. — Не езди туда. Никогда.
— Что случилось? — прошептала Мила.
— Садист. Борис знал. Но послал всё равно. Сказал: могла отказаться.
Ольга подняла голову, и в глазах была страшная пустота — та, в которой ничего не осталось.
— Мы для них расходный материал, Милка, — сказала она. — Помни это.
Мила запомнила. Запомнила, что они никто. Что можно погибнуть, и никто не спросит. Что выхода нет.
В апреле был выходной. Месячные — Борис не отправлял девушек в эти дни. Мила вышла из квартиры. Игорь съехал давно, она жила одна в той же студии, платила из тех крох, что Борис оставлял ей.
Шла по городу без цели, просто шла, чтобы не сидеть в четырёх стенах. Зашла в автобус, доехала до конечной. Вышла — посёлок, старые коттеджи за заборами, тишина. Заблудилась. Телефон разрядился.
Мила шла по узкой дороге, заросшей по краям прошлогодней травой, и не знала, куда идти. Остановилась у высокого забора, за которым виднелся особняк — двухэтажный, с колоннами, с садом.
И там, в саду, на веранде, сидел человек в инвалидной коляске. Старик лет шестидесяти в костюме-тройке, с книгой на коленях. Он поднял голову, увидел Милу и улыбнулся — так просто, так тепло, будто они были знакомы.
— Заблудились? — спросил он.
Мила кивнула. Телефон разрядился.
— Зайдите, зарядите, — он указал на калитку. — Не бойтесь, я не кусаюсь.
Мила медленно открыла калитку и вошла. Из дома вышел мужчина лет пятидесяти — широкоплечий, в рабочей одежде.
Посмотрел на Милу с недоверием.
— Вениамин Петрович, это кто?
— Гостья, Платон, — ответил старик спокойно. — Заблудилась. Предложи ей чаю.
Платон хмуро кивнул, но пошёл в дом. Мила осталась стоять у веранды, не зная, что делать.
— Присаживайтесь, — Вениамин указал на кресло рядом. — Меня зовут Вениамин Петрович Рогов. А вас?
— Мила, — ответила она тихо.
— Очень приятно, Мила.
Они пили чай на веранде. Платон принёс настоящий старый самовар и пирожки с капустой. Вениамин говорил размеренно, с расстановкой — о погоде, о саде, о том, что скоро зацветут яблони. Мила молчала, но слушала, и внутри что-то оттаивало. Тепло. Человеческое тепло, которого не было месяцами.
— Вы художник? — спросил Вениамин вдруг.
Мила вздрогнула.
— Откуда вы знаете?
— Руки… — он улыбнулся. — У художников всегда особые руки. И взгляд. Вы смотрите на мир так, будто ищете в нём красоту.
Мила опустила голову.
— Хотела быть театральным художником, но не получилось.
— Жаль, — сказал Вениамин тихо. — Я сам связан с театром. Точнее, был. Я архитектор, проектировал театры в Советском Союзе. Хотите, посмотрю чертежи?
Она хотела. Вениамин повёз её в дом на инвалидной коляске. Платон недовольно бурчал, но хозяин не обращал внимания.
Дом внутри был как музей: высокие потолки с лепниной, паркет, скрипевший под колёсами коляски, библиотека с книгами до потолка. Вениамин показывал чертежи — театр в Ленинграде, Дворец культуры в Челябинске, концертный зал в Горьком. Мила смотрела на линии, на пропорции, на изящество, с которым всё было продумано, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Боль. Острая, режущая боль от того, что когда-то она мечтала создавать что-то подобное.
— Вижу, вы в беде, — сказал Вениамин вдруг, не глядя на неё. — Простите за прямоту. Но я стар, и мне нечего терять. Жизнь жестока, Мила. Особенно к таким, как вы — молодым, одиноким, без защиты.
Мила сжала пальцы, чтобы не заплакать.
— Я не осуждаю, — продолжил он тихо. — Что бы ни случилось, какие бы ошибки вы ни совершили, это не делает вас плохим человеком.
Она заплакала. Просто села на пол, уткнулась лицом в колени и заплакала — первый раз за месяцы. Плакала долго, навзрыд, и Вениамин не говорил ничего. Просто сидел рядом, положив руку ей на плечо.
Платон отвёз её домой на старой «Волге». Молчал всю дорогу. У подъезда Мила вышла, обернулась.
— Спасибо, — сказала она.
Платон кивнул, не глядя на неё.
Через неделю Борис сказал:
— Особый клиент. Богатый, но инвалид. Будь ласкова, понятно?
Мила кивнула. Сергей привёз её в знакомый посёлок. Мила смотрела в окно и не верила.
— Не может быть…
Машина остановилась у особняка Вениамина. Сергей открыл дверь.
— Выходи.
Мила вышла, ноги подкашивались. Сергей позвонил в домофон. Дверь открыл Платон, увидел Милу — и лицо его потемнело.
— Что это значит? — спросил он тихо. — Опасно.
— Она к Вениамину Петровичу, — ответил Сергей равнодушно. — Заказ.
Платон хотел что-то сказать, но из глубины дома послышался голос Вениамина:
— Платон, кто там?
— Мила, — ответил Платон, не сводя с неё глаз.
Пауза.
— Пусть войдёт.
Вениамин сидел в гостиной, в той же коляске, в том же костюме-тройке. Увидел Милу, потом Сергея — и всё понял. На лице мелькнуло удивление, боль, потом холодная решимость.
— Оставьте нас, — сказал он Сергею.
— Мне велено ждать.
Сергей скрестил руки на груди.
— Я заплачу вдвойне. Но ждите снаружи.
Сергей пожал плечами и вышел. Вениамин указал Миле на диван.
— Садитесь.
Она села. Молчала. Вениамин смотрел на неё долго, потом вздохнул.
— Теперь понимаю, как вы попали в эту ситуацию.
— Простите, — прошептала Мила. — Я не хотела.
— Не извиняйтесь. Вы не виноваты.
Он подъехал к шкафу, достал диск.
— Будем смотреть кино. «Ирония судьбы». Смотрели?
Мила кивнула.
— Хорошо. Я люблю пересматривать.
Они смотрели всю ночь фильмы. Ели торт Наполеон, который Платон принёс молча, с укором в глазах.
Вениамин не задавал вопросов, не пытался прикоснуться. Просто сидел рядом, иногда смеялся над шутками в фильме, иногда цитировал строчки наизусть. Мила сидела, обхватив колени, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Как будто её снова признали человеком.
продолжение